— Хлеб будет ночью, — сказал папа. — Его уже пекут и завозят в булочные. Я схожу и получу.
Папа взял карточки и ушёл. Потянулся тёмный и длинный вечер. Мама затопила печурку, поставила греться чайник и сказала Тане:
— Мороз большой, немецкие самолёты сегодня летать не будут. Поспи до папиного прихода. — Она потеплей укутала Таню, и та закрыла глаза.
Но заснуть в тот вечер Таня не смогла. Сначала ей очень хотелось есть и всё время мерещилась большая горбушка чёрного хлеба, чуть подгоревшая и густо посыпанная крупной солью. Потом Таня стала думать о папе. Кончился вечер, наступила ночь, а его всё нет и нет. Где он и почему не возвращается?
Таня знала, что её папа работает на оборонном заводе, который фашисты бомбят и обстреливают чуть ли не каждый день. Но там папа не один. Там вместе с ним его друзья, его товарищи.
А сейчас… Темно в комнате, но ещё темнее за окном: там настоящая чернота. И в этой черноте папа бродит один и ищет булочную, где уже есть хлеб, чтобы получить его и накормить маму и Таню. Он может попасть под обстрел, на него могут напасть диверсанты… И ведь он очень устал, потому что весь день работал в холодном цеху и на обед ел пустой дрожжевой суп… Зачем они его отпустили? Зачем дали ему уйти?
И Таня заплакала. Она плакала горько, но очень тихо, глубоко зарывшись в подушку. Ведь рядом была мама, она тоже прислушивалась к каждому шороху, тоже боялась за папу, и не хотелось огорчать её ещё больше.
Папа вошёл без стука, у него был свой ключ. Он вошёл очень тихо и положил на стол хлеб.
— Третий час ночи, — сказала мама и зажгла коптилку.
— А на улице народу, как днём, и хлеб будут выдавать всю ночь. Разбудим Таню? — спросил папа.
— Право, не знаю, что дороже, сон или хлеб, — ответила мама. Но Таня уже сидела на постели.
— Папа! — сказала она. — Папа всего нам дороже! — и потянулась к отцу.
— А почему у тебя подушка мокрая? — удивился он.
— Это ничего, я переверну её, и она будет сухая. А вы дайте мне кусочек ночного хлеба, если можно, горбушку, — попросила Таня.
КИРЮШКА
В одном со мной доме, в соседней квартире, жила девочка. Шёл ей двенадцатый год, а звали её Кирой.
Все жильцы нашего дома называли её Кирюшкой: уж очень похожа она была на сорванца мальчишку. Худенькая, быстроглазая, курчавая и подвижная, как волчок, она минуты не могла усидеть на месте и командовала не только девчонками, но и всеми ребятами нашего двора.
Никто никогда не видел Кирюшку с куклой в руках. Но зато она отлично играла в футбол и городки и ловко мастерила рогатки.
Помню, сидела однажды я у себя дома и вдруг услышала звон разбитого стекла. Глянула — обе фрамуги прострелены насквозь. Была зима, и морозный ветер, вместе со снегом врывавшийся в комнату, не доставлял большого удовольствия. Пришлось пойти в домоуправление, попросить, чтобы прислали стекольщика.
В конторе топтались у двери двое самых озорных наших мальчишек и, разумеется, Кира.
— Это я… — виноватым голосом докладывала она домоуправу. — Только я совсем не думала разбивать стекло. Я просто поспорила с Андреем и Генкой, что собью сосульку у тёти Нади под окном. Мне так неприятно… Честное пионерское… Я сейчас побегу за стекольщиком.
Это было зимой, а весной — новый случай, и произошёл он в день открытия футбольного сезона в нашем дворе. В открытое кухонное окно к нам влетел мяч. Сперва он резво запрыгал по столу, сбросил на пол стакан и чашку, потом шлёпнулся в большую кастрюлю с горячим молоком и, выбросив целый сноп молочных брызг, притих.
Я вытащила мяч из кастрюли, бросила его в раковину, а молоко решила отдать кошкам.
В окно я даже не выглянула: знала, что виновники преступления сами найдутся. Явятся как миленькие, не пропадать же мячу!
В самом деле, через несколько минут в дверь деликатно постучали.
Первая появилась на пороге взъерошенная и уже загоревшая на весеннем солнышке Кира. Сзади смущённо улыбались представители команды Андрей и Геннадий.
Кира вежливо поздоровалась.
Я сообщила ей о гибели целой кастрюли молока. Кира, похлопывая по мячу, сказала укоризненно:
— Эх, тётя Надя, тётя Надя! Надо ж было его сразу ополоснуть, а теперь пенки к нему присохли и трудно будет его отмыть.
Ну и девчонка?
…И вдруг эта озорная девчонка, эта сорвиголова Кирюшка, совершенно изменилась.
Началась война. Отец Киры ушёл на фронт, её мать, врача, тоже мобилизовали, и работала она в одном из ленинградских госпиталей. Я поступила на оборонный завод и дома бывала редко. Большинство детей увезли в глубокий тыл, а те, кто остались, сбились в крепкое звено, в котором по-прежнему верховодила Кира.