Нет, всегда существовали причины для написания правил — сотни людей погибали, десяти тысяч часов были потрачены на установление каждого правила и закона, на их отработку и постоянный контроль и совершенствование — но написанное слово не всегда поспевало за тем, что обнаруживали люди в Ремнанте. Невозможно было каждый год переписывать полностью весь сборник законов или все должностные армейские инструкции, перестраивать всю огромную систему каждый день, анализируя каждый факт, что появлялся в расположении аналитиков или же в отчетах власть предержащих.
Например «закон о непривлечении гримм».
Если гримм привлекают негативные эмоции — разве это не значило, что, технически говоря, любой человек испытывающий негативные эмоции был повинен в привлечении гримм?
Это был закон, созданный из понимания специалистов поведения гримм, из реакции государства, из взгляда огромных систем надзора, наказания, защиты населения Атласа — но это был лишь закон, написанный людьми, что не мог идеально лечь на все существующие ситуации и условия.
Поэтому патрульные полицейские не арестовывали каждого плачущего ребенка, чьи негативные эмоции, технически говоря, действительно привлекали гримм — и не арестовывали каждого увиденного актера, когда-то игравшего в телевизионной драме — и, конечно же, никакой полицейский не вламывался в дом спорящей парочки молодоженов с пистолетом наголо и криком, что он арестует их сейчас, если он тут же не помирятся и не отправятся на романтический ужин.
Технически говоря, используя лишь формальную логику — полицейский, видящий нарушение закона должен остановить это нарушение — и о существовании закона о «недопущении привлечения гримм» — полицейский должен был делать именно так. Но никто так не делал.
Просто потому, что помимо формальной логики в полицейском разуме должно было присутствовать понимание того, как именно тот должен был себя вести в каждом определенном случае, и когда он должен был использовать холодную формальную логику вершителя правосудия, а когда — свое человеческое понимание. Тот полицейский, что не мог в какой-то момент просто отступить от своих должностных инструкций и задать себе вопрос «должен ли я делать это сейчас?» был идеальным исполнителем, машиной, выполняющей абсолютную функцию обеспечения функционирования человеческого общества — но вместе с тем слишком опасным оружием, которое нельзя было оставлять без контроля.
Генерал Джеймс Айронвуд был именно подобным оружием.
Он всегда следовал приказам, отрабатывал свою функцию - но он был опасен в своем стремлении всегда делать именно то, что он должен был делать…
Согласно своему пониманию собственной функции.
Если бы Джеймс Айронвуд стал, например, капитаном, в чьи функции входила бы поддержка обороны Атласа, обеспечение солдат достойным оружием, заготовка припасов на случай осады — Джеймс Айронвуд стал бы самым идеальным человеком на свете, будто бы рожденным и росшим исключительно для исполнения одной этой функции. Можно было сказать, что Джеймс Айронвуд был бы идеальным командиром.
Но Джеймс Айронвуд не остановился на своем посту — ни на посту специалиста, командира отделения, капитана корабля, командующего флотом…
Джеймс Айронвуд стал тем, кем он был сейчас. Генералом.
И все это время Джеймс Айронвуд оставался генералом.
Человеком, на чьих плечах лежат сотни, тысяч, миллионы жизней.
Это было справедливо как для генерала Атласа, так и для ближайшего сподвижника Озпина, сражающегося с могущественным врагом. На плечах Джеймса покоились жизни людей…
Как это дошло до того?
После формальной встречи с Гирой и… Делегацией Белого Клыка — Джеймс покинул встречу с ними, сославшись на необходимость присутствовать в другом месте…
Джеймс даже не врал. Его внимание сейчас требовалось во всем Атласе. Десятки тысяч происшествий, десятки тысяч вещей, что он должен был увидеть, исправить, изменить…
Его солдаты стояли рядом с ним… Но они дрожали.
Армия Атласа дрожала.
Сотни тысяч мыслей, сомнений, решений…
Думают ли они, что я не вижу этого?
Солдаты вытягиваются перед его появлением, отряхивают свою форму — и бросают ему вслед опасливые взгляды…
Думают ли они, что это все — моя вина?