Не то, что мы, Джонатан. Мы знаем, что иногда сделки с совестью заключаются во имя всеобщего блага.
Джонатан провел несколько десятков минут в подобных пустых разговорах — о погоде, детях и перспективах экономики Менажери и дальнейшей экономической интеграции с Гленн — однако ни один из этих разговоров не нес в себе ничего значимого… Точно также как мысли Джонатана о Гире и предстоящих действиях так и не смогли полностью отступить из его головы.
Беги, Джонатан, беги. От меня нельзя убежать. Также как и от себя. Также, как и от выбора, что предстоит сделать…
…станет самым печальным днем…
Минуты потянулись одна за одной, бессмысленные комплименты превращающиеся в единую тягучую патоку из бессмысленных слов — информация о новых проектах, ушедших в могилу родственниках и погодных прогнозах синоптиков прошла мимо разума Джонатана, растворившись между третьим и четвертым бокалом — его восстановленный и усиленный ритуалом метаболизм не позволил даже почувствовать приятное тепло из-за воздействия алкоголя, заставив Джонатана погрузиться в собственные размышления.
В общем-то, нет никакой причины провести черту здесь, Джонатан. Каждый идеалист, следующий любой философии должен где-то провести черту, указать финальную грань его измышлениям. Маловероятно, что даже величайшие философы прошлого, придя к очередному измышлению, объясняющему всю подноготную суть мира столь резко погружались в ту с головой, забывая все предыдущее обучение, отношения и мораль, выученную ими за годы жизни — это нормально, Джонатан, не так ли?
Конечно же это нормально. Это абсолютно нормально, просто…
Просто что, Джонатан? Просто — что?
Джонатан понимал рациональной частью своего сознания, что в текущей ситуации не было ничего необычного. Более того — его желание остановиться сейчас, не переступить какую-то невидимую черту, за которой больше не было морали, кроме его собственной, в общем-то, являлось высокоморальным действием — позитивным — тем, что сделал бы хороший человек…
И все же как будто бы что-то цеплялось в его разуме, будто бы что-то мешало его сознанию — что-то безусловно неприятное — и вместе с тем Джонатан никак не мог понять, чем оно было — разве было не хорошо остановиться до того, как в погоне за собственной идеологией он нарушил бы что-то иное — отдал бы финальный приказ — такой короткий, уже подготовленный, и лишь выжидающий нужный час…
Джонатан понимал все это — и все же не мог успокоить свой разум.
Почему, Джонатан? Почему?
Было ли что-то плохое в том, чтобы остановиться сейчас? Безусловно, было — оставленный без надзора Гира, особенно находящийся в орбите влияния Озпина, отстранился бы от Гленн в ближайшее возможное ему время.Последствия подобного шага были бы экономическими, военными, политическими — множество их, причем для двух сторон, каждое из них — весьма негативное в своей сути. Быть может не смертельное, однако крайне неприятное — и Джонатану не требовалось ничего больше для предотвращения этой проблемы, чем провести… «Крепкое внушение» Гире Белладонне на эту тему — в общем-то, ему не требовалось даже совершать каких-либо действий, приводящих к любому причинению вреда — разве что морального…
Но Джонатан не хотел этого делать — что, тоже, само по себе, не представляло из себя чего-то невероятного — Джонатану не хотелось проводить подобный диалог вовсе, не говоря уже о том, чтобы подвергать ему его «друга».
Но что-то продолжало царапать восприятие Джонатана. Что-то внутри него шевелилось от этих мыслей — что-то крайне неприятное для его разума — и Джонатан никак не мог ухватить эту неприятную мысль за хвост… Так что, извинившись перед скопившимся вокруг него сонмом посетителей — прибывших, по крайней мере формально, для встречи с Кали Белладонной, а не с ним, и покинул место общего сбора для того, чтобы посетить уборную, сославшись на выпитый ранее алкоголь — причина не хуже сотен иных.
Однако, проделав путь до уборной и закрыв за собой дверь — тот проделал путь до раковины, прислонив свою трость к стене, прежде чем опереться на раковину своими руками, немного согнувшись, будто бы притянутый к земле весом его размышлений, прежде чем, практически насильно, оторвать свое лицо и поднять свой взгляд, столкнувшись в немой борьбе со своим доппельгангером в зеркале.