Сущность в зеркале улыбнулась издевательски.
Но жизнь не научная сущность — и научный метод не подходит для жизни… По крайней мере в том случае, если ты все еще желаешь называть жизнью то существование, что ты продолжишь влачить дальше.
Джонатан, выдержав еще несколько мгновений молчаливого противостояния взглядом с собственным отражением, отвернулся прочь, прежде чем, едва не забыв о своей трости, направиться прочь из несколько затянувшегося отбытия.
Разве нет, Джонатан? Разве нет? Пытаться оправдаться всю свою жизнь перед самим собой — «нет, нет, что вы, я не хочу этого делать — мне просто так предписывает рациональное зерно» — внутри я бездушный робот, живущий согласно постулатам абсолютных правил — не смейте подумать, что я просто человек, желающий делать то, что он хочет делать! О ужас, что произойдет, если в один из дней выяснится, что не все в жизни сводится к постулатам, не все в мире укладывается в единственную возможную правду!
Джонатан проделал путь к двери, открыв ту, прежде чем остановиться, на мгновение, услышав летящие в его спину слова зеркала.
Ты заржавел, Джонатан. Укрепился в своем мировосприятии. Зачем пытаться познавать мир, если все в этом мире можно уложить в старые рамки? Познание мира это больше, чем пересчитывание формул — но нет, не для тебя — ведь ты умнее всех. Правитель Гленн, владыка мирских судеб — если ты не совершенен, то кто иначе? Все в этом мире подчиняется тебе — чужие жизни и чужие судьбы — парадигма пожрала тебя, оставив сухой скелет того, кем ты когда-то был… Но Восхождение — требует большего, чем парадигмы.
Джонатан сделал шаг за дверь, ухватившись за дверную ручку, сжав ту настолько, что твердый металл под его рукой издал тихий жалобный всхлип.
Где тот хороший человек , Джонатан Гудман?
С силой Джонатан захлопнул дверь, заставив ту громко хлопнуть и порыву ветра вырваться из-под той, из-за чего двигающийся по коридору официант остановился на мгновение, глядя на Джонатана — все ли было в порядке с высокопоставленным гостем.
Но заглушить реверберирующие в его ушах слова этот грохот не мог.
Гира обменялся ничего не значащими пустыми словами и улыбками с подошедшим к нему послом из Мистраля, прежде чем скрыться от того у фуршетного стола, без аппетита проталкивая в свою глотку канапе с оливкой, лососем и каким-то соленым сыром.
В нормальных условиях Гира не преминул бы насладиться вкусом закуски в полной мере — хотя Гира и сохранял свою выдающуюся фигуру — тот все же не сумел полностью удержать то мускулистое тело без единой капли лишнего жира, которым он обладал годы назад, соблазненный всеми видами вкусной еды, что только можно было найти в Менажери — приготовленной руками Кали или самых выдающихся поваров среди всего народа фавнов — однако в данный момент его аппетит был испорчен и даже если бы он хотел отвлечься от текущей ситуации — он просто физически не мог ощутить вкуса еды на своем языке.
Взгляд Гиры скакал по головам посетителей, стремясь найти цель своего наблюдения — и, спустя несколько мгновений, Гира смог увидеть Джонатана, появившегося из небольшого бокового прохода, ведущего к уборным, заставив Гиру, все же разглядевшего свою цель, непроизвольно отвести взгляд в сторону.
Во всех иных условиях Гира, наверное, даже был бы рад увидеться с Джонатаном. В конце концов, Гира уважал Джонатана — действительно уважал, как равного — если не выше, как свой собственный моральный ориентир. Отчаянно преследуемый всем миром мальчишка, взваливший на свою спину двух приемных дочерей и пожертвовавший собственным здоровьем ради чужого для него поселения — и, после всего произошедшего, решившийся на безумную авантюру с объявлением себя королем — для того, чтобы спасти этих чуждых для него людей вновь… И все это — будучи инвалидом, калекой, с честью и достоинством принявшим вызов судьбы, и не только продвинувшийся вперед, ни разу не потребовавший от мира сожаления — до тех пор, пока он сам не смог восстановить собственное тело — разве мог Гира не уважать подобного человека?
Но уважение было одной вещью, что мог предоставить Джонатану Гира, а Менажери — совершенно иной.
Не то, чтобы сам Гира, в общем-то, так уж сомневался в государственных талантах и устремлениях Джонатана — тот не стремился к созданию тоталитарной машины репрессий или к причинению боли тем или иным частям общества…
Просто оно как-то так получалось — самостоятельно.