Я действительно ничего не знаю.
Всю свою жизнь Джонатан двигался вперед — медленно, постепенно, иногда мучительно — но все же продвигался вперед. Добивался успехов, достигал цели, постигал мир вокруг — и, в конце концов, был вознесен — весьма высоко, туда, куда обычные люди не забирались за всю свою жизнь.
И что теперь?
И вот, теперь он оказался здесь. На вершине этого мира, среди самых могущественных и влиятельных — более могущественный и влиятельный, чем большая часть из элит этого мира — и…
И ничего больше.
Джонатан не знал. Был потерян в текущей ситуации. Словно бы неожиданно одно текущее осознание его состояния, его положения в этом мире, выбило почву под его ногами.
Я ничего не знаю…
Ну, Джонатан, это начало. Я знаю, что ничего не знаю — отличная позиция, отталкиваясь от которой можно так далеко зайти в своих измышлениях…
Если… Если он действительно был готов отказаться от своих планов, то почему? Джонатан не знал, что именно правило сейчас его разумом — он вообще не был уверен в том, что знал когда-либо что-нибудь…
Но что-то ты определенно знаешь, не так ли?
Знал ли Джонатан хотя-бы «что-нибудь»? Определенно он знал какие-то вещи, но ни одна из этих вещей не отвечала на те вопросы, что стояли сейчас перед ним… Или, точнее, он не знал даже, стоял ли сейчас перед-ним какой-нибудь вопрос.
А что ты знаешь сейчас, Джонатан? Что ты знаешь?
Джонатан нахмурил брови, стараясь подобрать в дальних уголках своего разума ответ на этот вопрос. Что он знает сейчас? Что он знал всегда? К чему он стремился всю свою жизнь?
Я хочу быть хорошим человеком.
Мысль. Первая мысль за долгое время, первый факт, всплывший на поверхность его разума за все это время, первая мысль за которую он ухватился.
Я хочу быть хорошим человеком.
Слова, с которых началось, наверное, построение всей его личности. Старик… Годы обучения… Далекая Земля… Все это казалось для него сейчас полузабытым сном из прошлой жизни.
Двенадцать лет назад Джонатан открыл глаза в этом мире — проснулся в Атласе и направился вперед, не зная, что ожидает его за следующим поворотом. Его голова тогда была полна сомнений, вопросов, эмоций, размышлений и… Уже тогда он знал.
Я хочу быть хорошим человеком.
Тогда, многие годы назад, он не задумывался о сакральном смысле этих слов. Не пытался вымерять линейкой самый правильный путь к тому, чтобы стать «хорошим человеком». О, он определенно любил размышлять о тайных мистериях жизни и философских истинах, однако не это привело его к решению сделать шаг — спасти Синдер — ограбить банк — сбежать в другой город…
Мы боялись увидеть в зеркале того, кто не был бы нами… Что же с нами стало теперь?
Теперь Джонатан не боялся этого. Каждый день он просыпался для того, чтобы взглянуть в глаза собственному отражению в зеркале — доппельгангеру с его лицом, и отправлялся дальше. Работать, править, читать, укрощать, управлять, направлять…
Я хочу быть хорошим человеком.
Это не было какой-то невероятной мыслью и страшной тайной — многие люди жили свою жизнь будучи хорошими людьми никогда даже не задумываясь о том, как можно было измерить их собственную «хорошесть». Никогда не задаваясь вопросом о том, что именно делало их «хорошими» людьми. А Джонатан Гудман задался этим вопросом, надеясь разделаться с ним как разделываются с иными вопросами — методично и четко, научным методом и проверкой теорий…
И вот куда нас это привело.
Что значит «быть хорошим человеком»?
Джонатан стремился к решению этого вопроса всю свою жизнь…
Столь ли это важный вопрос, Джонатан?
Джонатан прикрыл глаза — как ему казалось — на мгновение, растянувшееся во времени в бесконечность.
Что важнее, Джонатан? Желание быть хорошим человеком — или понимание, что значит — «быть хорошим человеком»?
Я не знаю.
Джонатану всегда казалось что оба этих вопроса были по сути одним и тем же вопросом — одной частью целого, одним единственным вопросом.
Каково это было — понять, что он был не прав? Что всю свою жизнь он гонялся за одним вопросом… Ответ на который…
Ничего не значит.
Возможно, лишь возможно, однажды он узнает ответ на этот вопрос — составит совершенную формулу, объясняющую, чем же на самом деле была его «хорошесть» — и… Что тогда?