Профессор Озпин всегда — как минимум в глазах тех, кто иногда удостаивал его своим взглядом — выглядел одинаково. Политики захлебывались слюной, заходясь в очередных дебатах, учителя радостно провожали в свободное плавание очередной курс студентов, а новоиспеченные охотники рыдали от первой горечи утраты, что постигала их на их нелегком жизненном пути, однако профессор Озпин всегда оставался недвижим — или почти недвижим. Его поза могла быть чуть более расслабленной или напряженной, отличаясь друг от друга половиной сантиметра в расположении его трости, а его очки могли сидеть на его лице чуть выше или чуть ниже на его носу, обнажая немного больше или меньше радужки его спокойных, чуть насмешливых, но всегда понимающих глаз — но в целом его внешность оставалась достаточно неизменной для того, чтобы любой, кто в прошлом сталкивался с профессором Озпином в любой момент мог представить себе его внешность — его позу, одежду и поведение — и не отклониться от правды.
Конечно же профессор Озпин не был полностью бессердечной машиной, он был способен чувствовать и даже выражать эти чувства — но это было правдой лишь частично.
Проведя тысячелетия в своей молчаливой незримой борьбе с Салем, пережив сотни жизней, профессор Озпин давно отвык от множества чувств. Самые ужасающие пытки, самые трогательные триумфы, самые слезливые поражения — все они не трогали душу тысячелетнего манипулятора больше, чем еще одна небольшая деталь на его вечном жизненном пути. Какой смысл был переживать человеку о том, что будет значимо лишь день или несколько часов, как случайный удар локтем во время неловкого движения сквозь дверной проем? Какой смысл был Озпину был переживать о том, что будет ощущаться всего несколько десятков лет — утрата друга, гибель подчиненного, предательство семьи? Всего несколько десятков лет и прошлое сотрется в единую серую массу событий — так стоило ли переживать об этом профессору Озпину?
До недавнего времени профессор Озпин считал, что его прошлое полностью покинуло его — что в нем едва остались эмоции, нужные для того, чтобы отреагировать на еще одну смерть больше, чем стоическим принятием произошедшего.
Но, как оказалось, профессор Озпин все еще могут ощутить что-то, глядя на приближающуюся смерть, если эта смерть касалась одной цели.
Салем.
Джонатан так и не смог до конца разрешить загадку, так и не смог до конца понять, зачем профессор Озпин появился на банкете в честь дня рождения Кали Белладонны, в конце концов придя к выводу, что так было сделано для того, чтобы изменить Джонатана, подтолкнуть его к новому пути…
Что же, это было правдой, однако Джонатан не мог провести последний, необходимый шаг, дойти до конца этой цепочки.
Интересовала ли Озпина жизнь в Менажери? Незначительно, крайне незначительно — всего несколько сотен лет — и Менажери останется лишь на страницах учебников истории — если даже и там. Государство великих властителей и расцвета культур или государство упадка, растерзанное врагами — через несколько сотен лет это будет лишь абзацем в учебнике истории. Почему Озпину должно было быть не все равно на их состояние?
Джонатан считал, что Озпин желал ему показать его печальный путь от спасителя и героя к диктатору и политику, но в данном случае он путал побочный эффект с основным. Основным эффектом, что был необходим Озпину было уничтожение Салем.
Озпину было при этом совершенно все равно, попытается ли Джонатан при этом изменить условия контракта с Менажери или вернется к уничтожению того сразу после уничтожения Салем.
То, что волновало Озпина в данном случае было лишь вопросом его чрезмерной увлеченности политическими дрязгами взамен борьбы с его извечным врагом, а вовсе не манера самих политических дрязг. Однако, пусть и подобным путем, Джонатан отвлекся от игр в политической песочнице Ремнанта и тот мог отступить от своего изначального плана провокации… Или устранения Джонатана.
План Озпина, как происходило обычно, сработал — опираясь на желания самой Салем и на работу Аифала, в этот раз, как и следовало ожидать от никогда не хранившего верность никому, кроме себя самого, решил поддержать уничтожение его госпожи. Сбор и анализ информации, легенд и сказок, что требовались Джонатану, и которым в немалой очереди помог сам Озпин, завершился и…
И Озпин, впервые за долгое время, ощутил что-то от приближающейся смерти человека — ведь, несмотря на все произошедшие манипуляции — Салем все еще оставалась человеком.
Нет, не сожаление — какое сожаление могло все еще оставаться в его душе относительно смертей, тем более смерти своей извечной противницы? Когда-то, так много лет назад, что говорить об этом в данный момент было совершенно бессмысленно, Озпин относился к Салем иначе — любил, ценил, даже завел детей…