— Ну уж нет! — встревает Полина, и мы притворно сражаемся. — Сегодня мой черед!
— О боже, сколько это будет продолжаться? — Слава ерничает, знает, что спектакль разыгрывается ради него. Высовывает кисть из-под одеяла.
С серьезным видом надеваю на него манжет.
— Завещание составил? — пытаюсь не заржать.
— Ага, переписал все на Панду-Лаванду!
Шутит, улыбается, щеки румяные. Сегодня давление в норме, и это невероятное счастье.
Вылезаем из шатра, умытые и смешные, с отпечатками подушек на щеках. В Сочи с утра плюс восемнадцать, но к обеду обещают все тридцать. Вода еще холодная, однако море продолжает манить, и ничем не заглушить этот бархатный шепот.
Федя приносит чай, мы садимся прямо на траву — глаза щурятся от света, а по коленям ползают божьи коровки. У Полины в руках камера — снимает очередную сторис.
— Вот они, герои сегодняшнего дня, — появляется она в объективе. — Ночь была бессонной, надеюсь, доживем до собственной премьеры.
— А вот непонятно, где вы шатались и почему не спали до утра, — бурчит Слава. — Я, между прочим, соблюдал режим! Все как устав предписывает.
— Почему-то вместо Славы Шумки у нас проснулся Слава КПСС, — острит Федя. — Где твоя творческая натура? Что за дисциплина и жесткая партийная линия?
— Все ради процветания коллектива, — парирует Слава. — Партия — это ум, честь и совесть нашей эпохи! — громко, нараспев, добавляет он, словно читает лозунг с агитплаката.
Историчка бы нами сейчас гордилась.
За шатрами слышен гул генераторов, где-то звучит гитара, кто-то смеется. Отправляемся на разведку — территория огромная! Соразмерна нескольким футбольным полям: тут сосны, промо-зоны, качели, шумные локации, уютные закутки и сердце фестиваля — гигантское чертово колесо. Гостей ждут четыре сцены, палатки с мерчем, лекторий, кофейни и бесконечная музыка.
Нас узнают, подмигивают, машут издалека, подходят пообщаться. Атмосфера нереальная! Как же мне нравится находиться в окружении сотен единомышленников! Кстати о них…
Смотрю на экран сотового — никак не могу дождаться ответа от Бережного. Отправила ему схему фестиваля, объяснила, как найти нужную сцену, продублировала, во сколько стартует наше выступление. Реакции все нет, телефон перегревается в сжатой ладони.
Слава кладет руку мне на спину, осторожно гладит, успокаивает — обожаю.
Звоню Забаве — прогресса с машиной пока нет. Мирон жалобно сетует на заднем фоне, но они не сдаются. Забава будет держать за нас кулачки. Если не успеют к началу, обещают смотреть трансляцию.
Время освежиться!
На пляже почти пусто. Вода холодная, но не думаю, что нас это сегодня остановит. Федя первым бросается к пучине, тестирует свой инстинкт самосохранения. Скидывает футболку, ныряет. Полина смотрит пару секунд, борется с собой, но срывается с места и догоняет его.
— Если не нырну сейчас, весь год буду жалеть! — кричит, а сама уже по колено в воде.
Бредем со Славой вдоль пляжа, смотрим, как они плескаются. Я замерзаю, даже просто стоя на мокром песке. Шумка подходит сзади, не трогает, но я чувствую его горячее дыхание на своей шее. Внутри все тянет, в животе завязывается узел. Как же я хочу, чтобы он коснулся меня, хотя бы случайно: положил руку на талию, пробежался пальцами по плечам, скользнул губами по шее. От одних мыслей мне становится жарко.
— Ныряй, не бойся, я тебя согрею.
— Ты уверен, что хочешь начать игру, в которой заведомо нет одежды?
— У-уф. — Он чувственно выдыхает, будто мои слова причинили ему физическую боль, и прикладывает здоровую руку к солнечному сплетению. Пальцы скользят по рельефным мышцам, и он чуть плотнее прижимает ладонь к сердцу. — Вот теперь я действительно волнуюсь за давление.
Хватает меня одной рукой, перебрасывает через плечо, я кричу, касаюсь его горячего торса, обхватываю за шею. Ветер пробирается под ребра.
И вдруг, без предупреждения, он бросает меня в прибой. От холода спирает дыхание, мокрый купальник подчеркивает формы, волосы липнут к коже, соленые струйки бегут по бедрам.
— Поплатишься, Шумка…
Он стоит в шаге от меня, по колено в воде, соленые брызги покрывают его плечи. Даже на ресницах сверкают капли, как крошечные солнечные зайчики. Хочу отомстить, но знаю, что ему нельзя мочить гипс. Слава помогает подняться, прижимает к себе мое ледяное тело, касается лба своим. Отодвигает с лица мокрые пряди, целует у виска. Чувствую, как внутри все собирается в тугой ком, а его губы уже спускаются к шее. Он облизывается, наклоняется ниже, но не целует меня, а будто пробует на вкус. Мышцы живота сводит в предвкушении. Если он снова не дотронется, клянусь, я просто расплавлюсь. Серьезно. Как шоколад в ладони.