Выдерживаем паузу. Тишина. Вижу, как Федя открывает бутылку и дает Славе попить. Ну что за броманс, любо-дорого смотреть! Складываю пальцы сердечком и посылаю им. В ответ оба растягиваются в очаровательных улыбках.
Пятая песня. Я ждала ее, ведь это первая композиция, которую мы с Шумкой сыграли вместе: «Все тайное становится явным». С этой-то композиции и начались незабываемые приключения.
— Ребята, сможете достать свои телефоны? — Слава не торопясь подходит к барабанам, обхватывает меня рукой за плечи, чуть наклоняется, старается не ограничивать ритмичные движения. — Включите фонарики, это будет красиво.
То тут, то там, по всему танцполу вспыхивают десятки светлячков.
— Неплохо, давайте добавим еще огней, — подначивает толпу Слава.
Десятки вспышек превращаются в сотни, потом в тысячи. Я никогда не видела ничего подобного. Кажется, нас выбросило в открытый космос, и бесконечное количество ярких звезд несутся навстречу. Голова идет кругом.
Слава смотрит мне в глаза, и я превращаюсь в комету с горящим хвостом. Он заканчивает куплет и, вместо того чтобы перейти к припеву, подносит микрофон к моим губам. Эй! Я не вокалистка. Я — барабанщица! Но он знает, что делает.
И я знаю, что справлюсь. С одной-то уж строчкой! Подаюсь вперед, он сгибает руку, и когда подставляет микрофон ближе, я замечаю, как напрягаются его мышцы. Меня бросает в жар, я мурлычу фрагмент припева, стараясь не фальшивить, и мы долго смотрим друг другу в глаза. В который раз весь мир перестает существовать.
Он заканчивает песню и кокетливо объявляет:
— Несколько месяцев назад я вытащил Тайну на сцену отборочных. Она была смущена и напугана, но сыграла песню без подготовки! И это было самое пикантное зрелище, что я когда-либо видел.
Мурашки бегут по коже. Я мысленно возвращаюсь в тот день — воспоминания очень мне дороги.
Слава поворачивается к залу:
— А теперь давайте поблагодарим всех, кто делает эту музыку возможной.
Он говорит вкрадчиво, с теплом:
— Полина Степанова! Менеджер, мозг и волшебный пинок нашей группы. Человек, который держит руку не только на пульсе, но и на струнах. Спасибо, что прикрыла меня сегодня, — он подмигивает, Полина отмахивается, мол: «Да пустяки, обращайся» и выдает забористое соло.
Толпа хохочет, кто-то в первых рядах скандирует ее имя.
— Федор Куролесов! — Слава машет в сторону фортепиано. — Наш мастер на все руки! По будням — маэстро, по выходным — виртуоз! В свободное время он крутит баранку желтого автомобиля, но это для души. Дайте шума!
Федя делает книксен, а после его пальцы начинают отплясывать брейк по клавишам в бешеном темпе. Он импровизирует на ходу, вставляет в пассаж неожиданные акценты, ломает привычный ритм, добавляет джазовую синкопу. На последнем аккорде вскакивает, резко поворачивается к залу и кланяется. Толпа ревет, просит повторить на бис.
— Ну а теперь… та нотка, без которой никогда бы не удалось завершить композицию. Главная причина, по которой все мы здесь сегодня собрались. Тайна Рождественская.
Я привстаю, кротко кланяюсь, перехватываю палочки и начинаю с мерцающих ударов по хай-хэту — будто капли стучат по стеклу. Наращиваю звук, имитирую летний дождь, а потом взрываю ритм, пародируя раскат грома. В конце пытаюсь сделать финт с подбрасыванием палочек, но они, естественно, летят в разные стороны. Где их теперь искать?
Люди хлопают, кричат, различаю в первом ряду семейство Рождественских, они трясут плакатами. Все это настоящее! Не верится до сих пор.
Слава возвращается в центр.
— Если кто-то спросит, почему вы до сих пор не ушли, помните, у вас есть серьезное оправдание. И даже не одно, а целая группа! Совсем скоро на этой сцене появятся «Грубое Алиби»! Ну а меня зовут Слава Шумка, и мы с «Плохой идеей» приготовили для вас последнюю песню.
Глава 46
Слава делает шаг к микрофону, его рука уже поднимается, чтобы дать нам отмашку, как из-за кулис вырисовывается посторонняя фигура. Мы в недоумении.
Это же Юра Голубев, наш, так сказать, «односельчанин»! В этом году он выступает в роли хозяина фестиваля.
Художники по свету выхватывают его фигуру из тени и лучом прокладывают путь к центру эстрады. Юра улыбается, но в его глазах пляшут нотки растерянности, как у школьника, которого вызвали в кабинет директора.