— Каких еще неудачников? — рычит Ваня с экрана. — Танцпол наводнен профессиональными музыкантами, любой участник с легкостью сыграет тебе аккомпанемент.
— Видишь того недотепу в жилете с блестками? — Слава машет куда-то в зал. — Он работает в книжном рядом со школой. Серьезно, у него ничего в руках не держится. Бьюсь об заклад, с такой координацией он и двух нот сыграть не сумеет.
Федя будто оседает. Не говорит ни слова, только глаза темнеют, становятся пустыми. В них читается осознание предательства, принятие и жгучая досада. Хотя, если честно, точно такое же выражение у него бывает, когда он просто не расслышал, что ему сказали.
С первой минуты знакомства он был на стороне Славы, поддерживал во всех начинаниях, прикрывал, стоял за него горой. Я уверена, он бы и жизнь отдал за друга.
В зале устанавливается гнетущая атмосфера, слышны сдавленные разговоры, с галерки доносятся раздосадованные возгласы. Поклонники любят Федю всей душой, а эта запись — удар ножом по самому сердцу. Его воткнули и покрутили рукоятку несколько раз.
Я перестаю ощущать пол под ногами. Хочу обнять Федю, но не могу пошевелиться. Хочу выкрутить пальцы из Славкиных рук, но конечности не слушаются.
На заднем плане звучит голос директрисы — тревожный, сбивчивый:
— Выключите! Как это убрать?..
Взгляд Шумки мечется по мне, в глазах паника, растерянность, нескончаемая вина. Он делает шаг ближе, а я не знаю, как быть. Как вести себя? Куда смотреть? Как дышать? И мне страшно услышать, что еще он скажет на этом видео.
— Ой, Слав, не знаю. Зачем это? Пусть парень занимается своими делами, — видео из прошлого продолжает проигрываться, Ваня не сдается и вразумляет Шумку.
— Затем, что ты хочешь работать на эстраде, дружище. Эстрада — это мелодрама.
— Все равно нужны еще люди, Слав. Давай откажемся от этой задумки. Вот честно, так себе идея, — отстаивает позицию Егор.
— Еще люди? Не беда! — Слава пропускает разумные доводы мимо ушей. — Видите ту девчонку с пучком? Блондинка. Она из нашей школы, типа на барабанах играет, но, поверьте, она и шагу не может ступить без маминой юбки.
— Слава… — Голос Марфы за кадром колеблется. — Я ждала особого момента, чтобы сказать, что люблю тебя. Но вынуждена сообщить другое. Это — перебор. Не вздумай дергать Тайну, ей сейчас не до твоих выходок. Ее мама умерла…
Мой мир рушится. Я вспоминаю разговор, который подслушала в полумраке актового зала, воскрешаю в памяти, как вспылила и как некрасиво повела себя с Волконской. В то время как я примеряла роль жертвы, Марфа оставалась настоящей героиней и даже мои чувства поставила в приоритет своим.
Полина смотрит на экран с широко раскрытыми глазами, потом оборачивается — в ее взгляде тоска. Такая, от которой хочется орать. Но она не находит слов, просто стоит рядом: кулаки сжаты, плечи напряжены. Ее предали тоже — по касательной, но все равно больно.
Грудь сдавливает, будто я проваливаюсь под лед, — не могу сделать вдох, пульс бьет по вискам, спина покрывается липкой испариной. Я всегда думала, что Марфа — бездушная стерва. Предательница, что бросила друга в самый сложный момент, негодяйка, что втянула меня не только в музыкальную авантюру, но и в школьные неприятности. А оказалось… она стояла за меня с самого начала, даже не боялась идти наперекор своему любимчику.
— Ей будет полезно! Шоковая терапия хорошо помогает справиться с утратой. Проверял на собственной шкуре, — доблестно игнорируя признание Марфы, Слава намекает на то, что тоже потерял родителей.
Директриса рвет и мечет за кадром:
— Да вырубите вы уже трансляцию!
Голос Марфы тоже пробивается из актового зала:
— Слав, я не знаю, как это видео попало в нарезку! Они торопили нас, я не успевала отсматривать, что отправляю…
Толпа молчит. Я смотрю на лицо Славы — красивая картинка: сила духа, новаторские идеи, неоспоримый талант… И многоэтажная ложь. Вот чем на самом деле я жила последние месяцы.
Не кричу, не плачу. Пускаю все силы на то, чтобы просто держаться на ногах. Плечи опускаются вниз, в груди сбивается комок. Мыслей тоже нет. Пустота.
Слава смотрит в глаза, его губы дрожат, он путается в извинениях и даже не решается произнести мое имя. Делает шаг, кладет руку мне на спину — осторожно, будто боится напугать, но между нами уже распростерлась многометровая пропасть. Я исполняю то, что умею делать лучше всего: ухожу в себя. Там безопасно, никто не сможет туда пробраться. Выхода оттуда тоже нет.