Этель была туристкой из Авалона — крупная блондинка с выразительными, хоть и неуловимо лошадиными чертами лица. Убежденная эмансипе, почему и путешествовала по Магрибу в одиночестве. Захватили ее так же, как меня — на темной улице. Видит Бог, я не против женской эмансипации, вся история моей жизни об этом — но мир устроен так, что за возможностями всегда должна стоять сила, способная их обеспечить. Может, на Авалоне оно и так — но не в Магрибе. Этель ругалась, грозила авалонским консульством, даже пробовала звать на помощь, за что пару раз огребла от охранника в солнечное сплетение — а потом только плакала. Все мы плакали, я тоже — за компанию. Не так часто плачу, но тут трудно было не поддаться общему настроению.
Турчанку Айше продал в рабство собственный муж — хотя она не описывала это такими словами. Айше долго твердила, что виновата во всем сама: оказалась плохой женой, не умела поддерживать уют в доме, не всегда была в хорошем настроении и так и не смогла родить детей. Последнее она видела чуть ли не приговором.
Я попыталась утешить ее: это еще не конец, сейчас есть множество способов исцелить бесплодие…
— Разве твой муж не предлагал тебе обратиться в клинику, пройти полное обследование?
— Мой муж… он заставлял меня пить таблетки, чтобы я не смогла зачать, — призналась Айше.
Я переспросила дважды, потому что не была уверена, что поняла правильно. Потом сказала:
— Но если это муж настаивал, чтобы ты пила противозачаточные таблетки, то каким образом то, что у вас нет детей — твоя вина?
Айше посмотрела на меня как на полную дурочку.
— Как ты не понимаешь, лалла? От хорошей жены муж всегда хочет детей. А меня он не счел достойной носить под сердцем его наследников. Я его только подводила и разочаровывала…
— Да как тебя вообще угораздило выйти замуж за такого придурка? Тебя семья заставила?
— Нет, — ответила Айше. — Семья как раз была против. Я сама начала с ним встречаться. Правда, скоро почувствовала, что ничего хорошего из этого не выйдет, и предложила расставание. Он сказал, что я смертельно оскорбила его, повела себя недостойно, низко и заслуживаю наказания. Избил меня и изнасиловал.
Айше коснулась своего носа. Значит, мне не показалось: он и в самом деле был несимметричным не от природы, а потому, что неправильно сросся.
— Но это же преступление! Почему ты не заявила в полицию?
— Потому что… он согласился жениться на мне. А больше никто на мне после такого не женился бы. Он был очень добр ко мне… раз согласился взять за себя после того, что произошло. А я снова его подвела. И вот я здесь.
Она грустно улыбнулась. Я смотрела на нее в ужасе. Кажется, эта женщина сделалась рабыней задолго до того, как угодила в этот фургон. И… что сможет ее освободить?
Девушку из Арагона звали Долорес. Она была совсем молоденькая, ей едва стукнуло восемнадцать. На запястье она носила свежую еще наивную татуировку с изображением бабочки. Долорес училась в старшей школе. Долго отмалчивалась, не хотела рассказывать, что с ней произошло, но полное отсутствие впечатлений развязывает языки вернее, чем пытки.
Долорес ждала, что возлюбленный обязательно разыщет ее и освободит. Должно быть, какие-то злодеи взломали их переписку и узнали, куда и когда она приедет, но он ждет ее, он знает, что она не может просто взять и пропасть — поэтому непременно за ней явится. В это Долорес верила свято даже спустя десять дней.
Они познакомились в Сети, на форуме, где обсуждали фильмы и сериалы. Он сразу нашел ее суждения невероятно глубокими и тонкими, сказал, что у нее удивительный вкус, она чувствует и понимает так, как большинство людей не способны. В личных сообщениях он признался: его звать Эальдер, и он эльф, бежавший в Магриб от арагонской инквизиции. В Арагоне сами эльфы и любые фантазии об отношениях с ними находились под строжайшим запретом. Этого хватило, чтобы воспламенить сердечко молодой барселонки.
С Эальдером она переписывалась целых четыре месяца. Они разговаривали каждый день, и он стал ей куда важнее и ближе, чем друзья и родные. Он видел в ней то, чего не смог рассмотреть никто другой: тонкий и сложный внутренний мир. Он не пытался читать ей морали, как родители, не сводил все к разговорам о себе, как подруги, не требовал похабных фотографий, как другие парни. Они часами обсуждали саму Долорес — ее настроение, ощущения, понимание действительности — и Эальдера все в ней восхищало.