Так прошло одиннадцать дней, причем восемь из них мы даже никуда не ехали. Наверное, это должно было стать первым уроком жизни раба: твое время не принадлежит тебе, тебя в любой момент могут убрать в тихое темное место, как вещь, которая покамест не нужна хозяину. Я с некоторым ужасом думала о множестве вещей, которые у меня когда-то были и так и не оказались нужны. Все сильнее хотелось, чтобы что-нибудь наконец произошло. Все что угодно будет лучше, чем это ожидание непонятно чего. Пусть станет хуже — только не как сейчас.
И наконец что-то начало происходить. Пара уже привычных охранников — напряженных, без обычной своей расхлябанности — надели Этель на глаза плотную повязку и вывели ее из нашего кузова. Примерно через час то же сделали и со мной.
То, что происходило дальше, могло бы очень сильно меня напугать, но, по счастью, похожий опыт у меня имелся. После того, как я сдала школьные экзамены, выяснилось, что для получения аттестата требуется пройти медицинский осмотр. Разумеется, я могла попросить отца сделать пару звонков — и получила бы все нужные бумаги просто так, их бы даже доставили в усадьбу. Но мне стало неловко это делать, вдобавок я подумала, что проверить здоровье лишним не будет. У меня не было опыта обращения к общественной медицине, иначе мне бы не пришла в голову такая глупость. В результате я потратила целый день, сидя в очередях в поликлинике, дожидаясь приема у врачей, которые куда больше внимания уделяли заполнению документов, чем, собственно, моему телу. Я думала тогда, что если бы у меня не было одной ноги и одного глаза, эти работники медицины вполне могли бы этого не заметить. Справку для аттестата я получила, но ощущение бездарно потраченного времени осталось.
Зато теперь я понимала, что происходит по существу то же самое, хотя, пожалуй, эти медики работали тщательнее — они ведь осматривали товар, который может стоить реальных денег. Особое внимание они уделяли зубам и состоянию кожи. Ко мне они не обращались и между собой переговаривались только на авалонском, причем шепотом, так что я даже не могла понять, сколько их, мужчины они или женщины. Впрочем, вряд ли это было полноценной оценкой состояния здоровья — кажется, проверяли в первую очередь на заразные болезни.
Повязку с глаз мне так и не сняли. Видимо, все, кто участвовал в этих операциях, поставили условием, чтобы рабыни не видели их лиц. Это в некотором роде внушало надежду: значит, они допускали, что однажды мы можем оказаться на свободе и будем давать показания.
По-настоящему страшно стало два раза. Первый — когда зажужжал сканер: видимо, искали импланты. Их у меня, впрочем, никогда не было — люблю свое тело таким, каким его создали мама с папой. Второй — когда я ощутила колебания эфира. Я не умею просматривать ауры без визуального контакта, но с очевидностью работал маг. Вскоре мне велели одеться и вернули в наш уже такой родной фургон. Надо полагать, та бабуля из Ученой стражи крепко знала свое дело — мага во мне так и не заподозрили.
Последним штрихом на шее у меня замкнули металлическое кольцо шириной примерно в три пальца. Оно не проворачивалось, но обхватывало горло не слишком плотно, оставляя возможность почти спокойно дышать. Уже в фургоне я осторожно прощупала его эфиром. Внутри было полно электроники, оно явно было связано еще с каким-то устройством. Но главным оказалось другое: спереди, в той зоне кольца, что находилась на горле, было встроено лезвие с пружинным механизмом. Об этом Тургенев предупреждал: ошейники рабов управляются дистанционно. Настраивается зона, нахождение в которой разрешено. Если раб эту зону покидает, пружина срабатывает, и лезвие перерезает горло. Такая вот незатейливая, но достаточно надежная система.
Мне хотелось предупредить других девушек, что ошейники — не просто стильные аксессуары, а средства контроля. Но я не могла этого сказать, не спалившись, что я техномаг и вообще засланный казачок.
На другой день мы наконец куда-то поехали. Сперва по скверной грунтовке, потом по асфальту и наконец по бездорожью. Путь занял около четырех часов. Когда машина остановилась, через вентиляцию донесся запах моря.
Нам велели выйти из фургона. Глаза не сразу привыкли к дневному свету, но когда я проморгалась, увидела такое, из-за чего мне невольно захотелось расхохотаться в голос.
Перед нами раскинулся пляж — такой, какими они бывают на фотографиях, рекламирующих дорогие курорты. Там, конечно, никогда не показывают, сколько в полосе прибоя топчется народу, а демонстрируют именно эти виды: широкая полоса совершенно белого песка, лениво накатывающие лазурные волны, морская гладь, сливающаяся с бескрайней гладью неба.