Правда, пейзаж портила ржавая посудина. Она выглядела как судно, на которое никто в здравом уме не согласился бы сесть по доброй воле. На прилегающей к пляжу пустоши стояло еще одиннадцать разномастных фургонов и грузовиков с закрытыми кузовами. Некоторые уже стояли пустыми, из других, как из нашего, выводили женщин — партиями от трех до семи человек. Это явно был сборный пункт. Однако на ту перевалочную базу, координаты которой я должна была прислать, это место никак не тянуло. По сути — просто кусок дикого берега. Вероятно, до загадочной базы нас повезут по воде.
Охранники по-прежнему закрывали лица. Нам жестами показали, что нужно пройти к пляжу и выстроиться там. Всего я насчитала шестьдесят три женщины. Все — люди, никаких эльфиек или снага. Все одеты в грубые платья местного производства. Возраст на глазок от восемнадцати до тридцати лет. Разные типажи, разные национальности, разные лица — и один и тот же взгляд: смесь страха перед будущим и облегчения от того, что оно наконец обретает хоть какую-то определенность.
Здесь мы впервые за долгое время услышали голоса своих тюремщиков, потому что команда, которую предстояло отдать, была слишком сложной, чтобы объяснять ее жестами. На нескольких языках они велели тем, кто говорит на турецком, встать по левому флангу, тем, кто говорит на нуэво-латино — по правому. Я осталась в центре, рядом с Этель — для авалонок и русских отдельных указаний не поступило.
По некоторой нервозности в позах и движениях охранников я поняла: они ждут начальство. Некоторые вещи неизменны: учительницы в районной школе перед приходом инспекции нервничают точно так же, как мелкие работорговцы перед явлением большого криминального босса.
От корабля отделилась лодка и быстро пошла к нам. Того, кого ждали, было видно издалека. Он стоял на носу. Когда лодка вошла в прибой, он вышел и неспешно направился к нам. Это был высокий худой человек — или даже эльф, из-за одежды определить было затруднительно. Его костюм из какого-то высокотехнологичного материала выглядел продуманным — он не стеснял движений, однако полностью скрывал фигуру. Он носил маску, полностью закрывающую голову. Не тканевую, как другие, а явно изготовленную специально, скорее всего по индивидуальному заказу. У маски было собственное лицо — величественное в своей бесстрастности.
Человек заговорил на авалонском ровным, механическим голосом, явно через какое-то устройство, искажающее звук.
— Вы хотите свободы? — спросил он.
Это было так неожиданно, что никто не решился ответить.
— Вы можете освободиться прямо сейчас. Парни, дайте девушкам немного пространства.
Охранники послушно разошлись в стороны, опустили «татариновы». Теперь путь в пустошь был совершенно свободен.
— Бегите, — сказал человек в маске. Хотя механический голос был лишен интонаций, в нем сквозило что-то такое, что никто, даже Этель — я почти физически ощущала переполняющий ее гнев — не воспользовался любезным предложением.
— Никто не хочет попытаться бежать? Жаль. Тогда бы вы все сразу получили наглядный урок.
Только сейчас я заметила в руках человека планшет и поняла, о каком уроке он говорил. Он искал повод, чтобы наглядно продемонстрировать всем работу лезвия, спрятанного в каждом ошейнике. В этом был расчет: лучше потерять одну женщину из шести десятков сейчас, зато заручиться покорностью всех остальных, лишив их мотивации устраивать неприятности в самый неподходящий момент.
— Так. На свободу вы не хотите? — продолжил металлический голос. — Быть может, вы умнее, чем другие на вашем месте… У вас ведь у каждой уже была свобода. Задайте себе вопрос: были ли вы с ней счастливы? Имела ли ваша жизнь ценность? Ведь если это было так — как вышло, что вы оказались здесь? Вы, быть может, до сих пор надеетесь, что кто-нибудь вас спасет. Но вы видите, что этого не произошло и уже не произойдет. Вы никому не нужны. Так сделала ли свобода вашу жизнь полной?
Двое охранников, стоявшие с краев шеренги, принялись переводить слова человека на турецкий и нуэво-латино. Было важно, чтобы его поняли все. Женщины слушали внимательно. Впервые после похищения кто-то обратился к ним как к людям — до этого их просто перемещали и исследовали, как безгласые вещи.
Тут Этель выступила вперед и закричала:
— Не заговаривай мне зубы, мразь! Я гражданка Авалона! Свобода — это мое неотъемлемое право! Вы международные преступники! Не сомневайтесь, моя страна за похищение своей гражданки будет преследовать вас, в каких бы щелях вы ни прятались, как бы вы ни скрывали свои поганые лица!