Посмотрев на вещи реально, я была несколько обескуражена. Вообще-то я довольно посредственный боец, полагаюсь как раз на пистолеты и техномагию, что в большинство боев на Арене попросту не пропустят. И ни особо привлекательной внешности, ни какой-то зашкаливающей харизмы мне не досталось. И внешне, и внутренне я примерно такая же, как и все люди. Так что, быть может, свои шансы заделаться звездой Арены я несколько переоценивала. Даже если благодаря финансированию Приказа Тайных дел и удастся туда попасть, вряд ли я смогу добиться большего, чем стать частью строчки «и другие бойцы».
Среди звезд Арены я нашла одного соотечественника — он выступал под псевдонимом Раскольников. Журналы взахлеб писали о его великолепной боевой технике, летящей грации движений, невероятном сочетании мощи и легкости. Лицо было симпатичное, красивое без слащавости, с живой открытой улыбкой. Он обычно числился в пяти верхних строках рейтинга, иногда поднимаясь на третье место и пару раз — на первое. Однако писали о Раскольникове только журналы трехлетней давности — эта звезда, как и все прочие, в конце сезона закатилась навсегда.
Впрочем, все это были заботы завтрашнего дня, до которого, как говорится, надо дожить. Пока я была занята миссией, которая как-то не спешила продвигаться. Нет, о провале говорить еще рано. Тургенев предупреждал, что миссии могут занимать много времени — некоторые агенты годами и даже десятилетиями остаются в статусе спящих, то есть ведут жизнь, никак не связанную с заданием, чтобы активироваться в нужный момент. Я, конечно, подписывалась не совсем под это, но всегда стоит учитывать, что дело может затянуться. Государство Российское планировало операцию по захвату Мачоси несколько лет, и пауза в два-три месяца погоды не делала. Нет особенной разницы, какую именно партию рабов освобождать — главное, преподать работорговцам жесткий урок.
Так оно было с точки зрения Государства — но не с моей. Ведь я успела узнать женщин, которые, скорее всего, находились в Мачоси прямо сейчас. Мысленно я много раз обещала себе, что вытащу их — не каких-то рабынь вообще, а именно Этель, Долорес и Айше.
Забавно устроен человек. Всем известно, что каждую минуту в мире происходит огромное количество несправедливости и зла и тысячи невинных разумных становятся жертвами, но мы не видим их лиц и имен, поэтому трудно всерьез из-за этого переживать. Когда же в беде оказываются люди, которых ты знаешь, пусть даже не по своему выбору, и они тебе даже и не особенно нравятся, отношение к этому уже совершенно другое. Мысль, что, возможно, прямо сейчас, когда я листаю журналы с яркими картинками, моих товарок по заключению отправляют в какие-то ужасные места, откуда никто никогда не сможет их вытащить, отравляла мое пребывание в доме Соло, которое иначе было бы довольно расслабленным.
Впрочем, хотя у меня никогда в жизни не было столько вкусной еды и свободного времени, рабство оставалось рабством: я не знала, зачем я здесь, долго ли буду оставаться в бездействии, что вообще происходит. Наемный работник может попасть в куда как худшие условия — и все же он представляет себе свое назначение и перспективы, к нему хоть как-то обращаются. Соло не была груба, но она ни разу не сказала мне "спасибо', зато бросала иногда "молодец'. Может, я сделалась чересчур чувствительна, но это было на свой лад более унизительно, чем прямые оскорбления.
А впрочем, самым страшным в положении рабыни оказалось то, что я начала к нему привыкать, даже почти перестала замечать ошейник. Иногда я вспоминала прошлое — то, что случилось в Пинеге, Мезени, Лешуконье. Или думала о будущем — например, как заберу у Уммы аль-Гуль Ахада и стану сама о нем заботиться. Но все это с каждым днем все сильнее отдалялось от меня — словно это прошлое и это будущее принадлежали кому-то другому.
Так прошло три недели и пять дней: мелкая работа по дому, тренировки, чтение, и почти полное одиночество, которое стало новым опытом, и я пока не решила, как к нему отнестись. Я втянулась в этот ритм — и почти растерялась, когда кое-что наконец произошло.
Однажды рано утром Соло спустилась на первый этаж такой, какой я увидела ее впервые — в маске и высокотехнологичном костюме, который полностью скрывал ее принадлежность к женскому полу.
— Меня не будет до ночи, — сообщил механический голос, от которого я успела отвыкнуть.
Но вместо того, чтоб равнодушно отвернуться, маска задержала на мне взгляд. Я поняла, что, кажется, впервые с момента попадания в рабство от меня ожидается какая-то инициатива. Я спросила: