Код, который сообщил яйцеголовый, подошел, дверь камеры открылась с первой попытки.
А вот внутри нас ждало не то, к чему мы были готовы.
Сама камера выглядела ожидаемо — десяток панцирных коек с дешевыми байковыми одеялами, стол и табуреты для приема пищи, дверь в санузел, откуда тянуло хлоркой и ржавчиной. Вот только ни Долорес, ни других рабынь из Мачоси здесь не было — ни их самих, ни каких-либо следов их присутствия. В койках спали или просто лежали женщины, но не те, кого мы искали. Для надежности я посветила каждой в лицо — все они были очень стары. Лет 70–80, не меньше. Семь европеек, три чернокожих. Покрытые морщинами лица, редкие седые волосы, узловатые руки со вспухшими венами… И рабские ошейники на дряблых шеях.
На наше появление женщины отреагировали вяло. Только двое, кряхтя, принялись усаживаться на койках. Остальные попытались закрыть лица от света и спать дальше — похоже, у них оставалось совсем уже мало сил, или они были под сильными седативными препаратами.
Может, это специальная партия, подпольной лаборатории для опытов требовались именно пожилые люди? Долорес и прочие просто заперты в другой камере?
Я заговорила громко и отчетливо, но стараясь, чтобы голос звучал мягко, без угрозы:
— Не бойтесь. Мы — друзья, мы пришли, чтобы вас освободить. Сейчас мы отвезем вас в безопасное место. Знаете ли вы, где держат других рабынь?
Я повторила то же самое на авалонском, на галльском, на нуэво латино. Илья помог с переводом на турецкий и на несколько африканских языков, хотя женщины явно были европейского происхождения. Никакой реакции мы не добились.
— Должно быть, рабынь из Мачоси держат где-то в другом месте, — сказала я Илье. — Похоже, наши яйцеголовые друзья были не до конца с нами откровенны. Надо вернуться и расспросить их обстоятельно…
— Гая, — сказал Илья странным каким-то сдавленным голосом. — Присмотрись внимательно.
Я нахмурилась. Что-то в этом всем не сходилось. Ошейники на женщинах были новенькие — точно такие же, как тот, что я сняла с себя в заброшенном благотворительном центре. Но все рабыни, которых я видела в Мачоси, были молоды, не старше тридцати.
И тут одна из женщин с усилием протянула ко мне трясущуюся руку, покрытую темными пятнами.
— Гала… — просипела она на нуэво латино. — И ты… здесь.
Меня пробила дрожь. Мало кто знал это выдуманные имя! Я подошла к женщине, опустилась на колени возле койки. Преодолевая мертвящий ужас, заглянула в ее лицо.
Нет, такого просто не могло быть! Три месяца назад Долорес была школьницей из Барселоны — с легкой полудетской полнотой в щеках, россыпью мелких прыщиков на скулах, наивной татуировкой бабочки на запястье…
Татуировка! На сморщенной коже руки, которую тянула ко мне женщина, можно было с некоторым трудом угадать контуры легкомысленной картинки. Бабочка.
— Долорес… — прохрипела я.
— Да, я Долорес, — прошамкал сморщенный беззубый рот. — А ты — Гала, мы вместе ехали… в фургоне.
Я отшатнулась, хватая ртом воздух. Приложилась головой о стенку, но боли не почувствовала.
Девушка, которой три месяца назад было восемнадцать, смотрела на меня выцветшими подслеповатыми глазами. Кажется, она не понимала, что с ней случилось.
Зато я поняла.
Нет никакой другой камеры.
Так вот зачем эти машины, эти ученые…
Я медленно поднялась и обернулась к Илюхе:
— Дай "татаринов'.
Он ни о чем не стал спрашивать, просто протянул мне автомат прикладом вперед.
На негнущихся ногах я прошла через бункер в санузел, где мы оставили персонал. Взгляд мой стал как камера дрона — он только фиксировал положение объектов, игнорируя эмоциональную составляющую. Я сдвинула предохранитель в режим очереди и прошила привязанные к батарее тела — слева направо, затем в обратную сторону, еще и еще раз, и продолжала давить на спуск, даже когда вместо выстрелов пошли только пустые щелчки пустого затвора.
Наконец я перестала стрелять и уставилась на четыре скрюченных тела. Ни малейшего облегчения это не принесло. Я опустилась на колени в лужу их крови, еще теплой, погрузила в нее руки, провела ими по лицу, бессильно вцепилась ногтями в собственную кожу, подняла голову к потолку — и в голос закричала.
Я никогда особо не верила в Бога, но сейчас мне хотелось воззвать к нему, проклясть его, ткнуть в то, что он допустил. Старость в восемнадцать лет — это пострашнее смерти, это… то, чего не должно происходить. Как Бог может позволять проделывать такое с людьми!