Лекарь захрипел, потом выдавил:
— Что может сделать скромный пустынный целитель? Это животное не жилец, лалла. Просто не хотел тебя расстраивать.
— Меня не так-то легко расстроить. То есть ты его вылечить не можешь? Значит, собирался втихаря продать на компоненты, а мне сказать — мол, ничего не смог сделать?
Судя по гневу Тарика, стоимость целого горгона была изрядной даже по меркам богатого на хабар Шу-Каима.
— Не на компоненты, — прохрипел лекарь. — Целиком продать. Все равно твой горгон умирает… Я могу перевязать раны, но, пойми, лалла, беда этого создания залегла глубже. Он метис, плод противной природе связи и потому нежизнеспособен. Лучше поищи, где сможешь продать его. Больше выручишь.
— Я тебя самого продам на компоненты, — ласково сказала я. — Хотя едва ли много выручу за твои гнилые потроха. Раз ты не можешь вылечить щенка — то кто может?
— Если только Умма аль-Гуль, — прохрипел лекарь. — Не сможет она — не сможет никто.
Похоже, это скорее прозвище, чем имя. «Умма» — мать. Чья она мать?
— Умма аль-Гуль, — повторил он, видя, что я не поняла. — Мать чудовищ. Химеролог. Занимается редкими мутациями, изучает и выращивает тварей из Стеклянного ада. Если кто-то в силах излечить детеныша горгона, то только она. Отпусти бедного лекаря, лалла…
— Эта Умма, она живет здесь, в Шу-Каиме?
— Нет. Она живет в пустыне, одна. Говорят, у нее была семья, но погибла во время выброса. С тех пор только она и ее… подопечные. Она живет в пещерном оазисе. Отсюда часа три езды.
Значит, на «Рыси» — полтора.
— Отпусти же меня, лалла, — заныл лекарь. — Я все рассказал. Я собирался отвезти горгона к Умме аль-Гуль — она заплатила бы, у нее есть золото. Но ты можешь сделать это сама. Только отпусти.
Я опять заметила красные пятна на своих голых руках и подступивший к коже знакомый зуд. И неприятный озноб.
— Отпущу, если сделаешь, что обещал. Ты обещал мне защиту от солнечных ожогов на год. А твое снадобье действовало от силы неделю.
— Прости, лалла, но это все, на что хватило моего искусства. Вы, северянки, такие нежные…
Я нежно сдавила ему кадык. Однако наша псевдоэротическая поза уже успела меня утомить. Пора принять решение…
— Разойдемся так. Ты возвращаешь мне деньги за лечение кожи — нехорошо обманывать клиентов. Неумно, главное — расчет, что через неделю они уже сдохнут в Стеклянном аду, оправдывается не всегда. Так что ты выдашь мне полный флакон того снадобья — буду сама о себе заботиться. И перевяжешь щенка как сможешь. А потом покажешь на карте, где живет эта Мать чудовищ. Тогда я оставлю тебя в покое и не стану рассказывать рыночным братцам о твоих милых маленьких проказах.
— Ты меня без ножа режешь, лалла, — прохрипел лекарь. — Никогда прежде я не умолял женщину слезть с меня… Но если ты меня отпустишь, я дам тебе все, что ты требуешь!
По мелькнувшему в глазах жучилы облегчению я поняла, что, кажется, продешевила. Впрочем, хотя мой кошель теперь неприятно легок, заработок вымогательством на рынке в мои жизненные планы не входил.
Глава 3
Выясняется, что Родина меня не забыла
— Потерпи еще немного, малыш, — я погладила скулящего питомца. — Мы уже почти на месте… в теории!
Под моим пристальным взглядом жучила-лекарь смазал щенка вонючей мазью и перевязал, после чего тот явно стал чувствовать себя получше. Выражение боли ушло из желтых глаз, малыш начал смотреть по сторонам с некоторым интересом и время от времени лизал мне щеку. У лекаря же я добыла пипетку, из которой щенка стала достаточно удобно поить — к сожалению, только водой, от козьего молока он отказался, хотя в Шу-Каиме за него запросили столько, словно козы были бриллиантовые. Я решила не тратить драгоценное время на дальнейшие эксперименты с питанием, а добраться поскорее до химеролога.
До указанной лекарем скалы среди пустыни я доехала быстро, а теперь катаюсь вокруг нее битый час, потому что никакого намека на дверь или проход тут не обнаружилось. Вечерело, палящий зной стремительно сменялся дубаком — но тельце у меня на коленях становилось все более горячим. Не знаю, какая у горгонов нормальная температура тела, но щенок явно выглядел все более слабым. И вряд ли проблема была исключительно в ране, та оказалась неглубокой. Кажется, малыш был болен, и его состояние ухудшалось на глазах.
Я в отчаянии воззрилась на неровную поверхность красноватой скалы.
— Эй, ну как тебя, Сезам! Сим-Сим! Кус-кус-би-салям! Хорош демонстрировать загадочную восточную натуру! Открывайся давай, у меня тут детеныш болеет!
Скала ответила мне презрительным молчанием. Я отпустила руль, чтобы поудобнее перевязать покрывало, которым закрепила щенка у себя на груди. Малыш принялся подвывать, но не жалобно, а… требовательно? Поймав мой взгляд, он высвободил из складок ткани переднюю лапу и махнул влево, на северо-запад.