Теперь всему этому приходил конец. Рецидивистов содержали в особых колониях, им не на кого было влиять, не с кого собирать дань и приходилось трудиться самим. Отменена была старая система зачетов, введен особый жесткий режим для тех, кто не желал трудом искупать свою вину. В о р о в с к а я с е м ь я трещала по швам… Трещала. И все же совсем недавно в городской тюрьме у одного из арестованных отобрали записку. Барков помнил ее наизусть:
«Мы — воры Вадик Жир и Вовка Клин рекомендуем в воры этого пацана».
Далее в записке шло перечисление заслуг пацана перед Жиром и Клином, а поперек записки в виде резолюции было написано:
«Мы рады, что к нам приходит молодое поколение воров. Бог в помощь этому пацану».
И это значило, что всем им: Баркову, Тамулису, Ратанову, уголовному розыску, комсомольским и общественным организациям — предстояло еще немало работы. И в этой работе мог помочь человек с такой судьбой, как Джалилов.
— Иногда я думаю, — тяжело сказал Арслан, — что за эти годы Кораблик тоже во всем бы разобрался…
— А может, он уже тогда многое понял, поэтому тебя и послали…
Домой они шли вместе.
Грязный, подтаявший днем снег лежал на тротуарах хрустящей рассыпчатой коркой по краям выступившего кое-где асфальта. Морозило. Вдоль улиц торчали сиротливые, уродливые палки осенних саженцев.
Они шли молча. На Театральной Барков остановился:
— Я здесь живу. Зайдешь?
Джалилов все еще был во власти мыслей о прошлом. Зайти? Продолжить этот рвущий душу разговор? Он представил себе, как сейчас на его кровати сидят очередные Майины знакомые, разливают по стаканам водку, а сама Майя и ее подруга орут во весь голос: «Все девчата парами, только я одна…»
— У вас нет книги «Честь» Медынского? — внезапно спросил Арслан.
— «Дело Пестрых» читал? Аркадия Адамова? А «Жестокость»?
Дома Герман показал Джалилову книги, аквариум с гуппиями. Потом пили чай с засохшим конфитюром, и Арслан снова говорил о своей длинной несуразно сложившейся жизни.
10
— Никому никуда не отлучаться, — сказал Шальнов, — будем брать Джалилова. Ты, Барков, один раз уже поверил бандюге. — Он беззвучно засмеялся. — В общежитии ребята до сих пор тебя «благодарят»… Какого он роста?
За Джалиловым уехали четверо, остальные разошлись по кабинетам. Тамулис и Барков пошли к себе.
Без Мартынова в кабинете было пусто и тихо. И все-таки казалось, что он еще жил где-то и должен был прожить еще сутки до своих похорон. Сутки, за которые можно было найти убийц, и Мартынов как-то мог узнать об этом. И пока он еще жил эти последние дни, никто не занимал его рабочий стол, не сдвигал его письменный прибор, не вынимал подложенные под настольное стекло фотографии.
Барков думал об этом, изредка поглядывая на часы. Время двигалось медленно. Оно точно делало вид, что шло, а на самом деле застыло. Вяло топталось на месте.
Барков вспомнил, что так оно тянулось и тогда, два года назад, в жаркий летний день, после того как он, проездом находясь в Москве, получил в маленьком почтовом окошечке на вокзале ответ на свое письмо.
Сжав его в руке, он побежал к себе наверх, в комнату отдыха для транзитных пассажиров, где никого не было, и дрожащей рукой вскрыл конверт.
«На ваш запрос… ежедневно… — Буквы разбегались по бумаге, прятались друг за друга, и их приходилось разыскивать и ставить на свое место. — Кроме… с 14 часов в отделе справок УКГБ по городу Москве и Московской области…»
Глубоко внизу, под окном была многолюдная вокзальная площадь, на которой в разных направлениях, параллельно и под разными углами друг к другу, быстро двигались сотни и сотни людей. И было тревожно наблюдать с высоты этот огромный людской муравейник. Люди казались маленькими-маленькими с их чемоданами, тюками, мешками. Катили тележки носильщики, им навстречу, грохоча, неслись автокары с крохотными почтовыми контейнерами на колесах, гремело радио: «Через две минуты со второго пути… со всеми остановками, кроме — платформа 521 километра, Филатниково, Светлые Ключи… Повторяю…» Люди спешили Казалось, что все, кроме жителей Филатниково, Светлых Ключей и платформы 521 километра, опоздай они хоть на секунду к отходу поезда, превратятся через две минуты в камни, в столбы, рядом с вещами, которые не сдвинет с места уже никакая сила на свете…
Герман знал только, что отец и мать разошлись, когда ему было около года, и отец никогда не интересовался ими. Не водил Германа на елку, не пришел в школу, когда Герман пошел в первый класс, не поздравлял его в день рождения. «Подлец, — говорили соседки, — ничего, к старости спохватится!»