В дверях горотдела он столкнулся с Шальновым.
— Рубашку нашли. Всю в крови. По всем приметам — рубашка-то Джалилова. Зря его отпустили — Веретенников прав. Какой-то спекулянтке поверили… Шувалове она зачем-то приплела… Венок наш Рогов понесет и Тамулис. Сами попросили… Последний долг.
Ратанов вдруг услышал в голосе Шальнова слезы.
Но разговаривать было уже некогда — по лестнице в окружении милиционеров спускался маленький, чистенький, серьезный Игорешка Мартынов.
Город хоронил Андрея Мартынова.
Был почетный караул, траурные венки и повязки.
На грузовике с откинутыми бортами, на руках у молодой женщины сидел маленький мальчик и смотрел на музыкантский взвод.
А за ровным прямоугольником синих форменок по тротуарам и мостовой шли люди. Те, кто знал Андрея Мартынова, с кем он учился в университете, с кем играл в футбол, для кого не спал ночами.
Шли хмурые, расстроенные ребята с гражданского аэродрома, депутаты горисполкома, рабочие самого крупного комбината — имени Ленина, первые потребовавшие расстрела убийцы, шли воспитанники детской воспитательной колонии, студенты, журналисты.
И дружинники, которые хорошо знали Андрея.
И люди, которые до этого дня ничего не слышали о Мартынове.
Шли и те, кто думал, что жизнь дается человеку всего один раз и поэтому никогда не надо лезть на рожон.
Был траурный митинг и прощальный салют.
И красная звезда на фанерном обелиске.
Вечером Ратанов зашел в кабинет Мартынова. Дощечку с его фамилией уже сняли, а за столом Андрея сидел Гуреев. Тамулиса и Баркова не было. На столе перед Гуреевым громоздилась пирамида разноцветных картонных папок, бланков и неразобранных бумаг. Перебираясь в другой кабинет, Гуреев взял с собой свой письменный прибор, черную пластмассовую пепельницу, настольный календарь. И все это вместе со множеством ручек, разноцветных карандашей, скрепками и кнопками лежало на стуле рядом с письменным прибором Андрея и его настольным календарем. А фотографии, что лежали у Андрея под стеклом, Гуреев положил пока на стол Тамулиса: Ольга с Игорешкой на фоне белого парохода и вид заснеженной деревенской дороги.
Ратанов взял со стола фотографии.
— Жалко Андрюшу…
В горле сжало. Ему вдруг захотелось услышать голос Гуреева.
— Да, — подумав, сказал Гуреев, — глупая смерть.
Егоров и Барков на кладбище не попали. Ратанов был неумолим. Он послал их в Шувалово — убийца, несомненно, бывал в Шувалове, если знал Настю Барыгу.
Машина подбросила их к разъезду. Там они пересели в дрезину. Стальная нитка узкой колеи тянулась через леса к северу. Егоров быстро заснул и тяжело храпел, привалившись к плечу Баркова.
А Барков, засыпая, смотрел в окно. Совсем рядом сплошной стеной стоял лес. Проплывали мимо высокие штабеля деловой древесины, груженые лесовозы, тракторы. Промелькнула эстакада.
Дальше начались Большие Лихогривские болота, трясина.
Барков смотрел в окно и думал об Андрее. Здесь, во мшистой сырой чащобе лихогривских болот, тоже стояли деревья. Могучие вековые пихты. Они росли в безмолвии и сумраке сто, а может быть, и двести, и триста лет, и будут еще расти очень долго, когда не будет уже ни Баркова, ни Егорова, долго-долго, пока не сгниют на корню, не став ни половицами новых домов, ни шпалами дальних путей.
13
Высокий неторопливый мужчина вышел из дома, несколько раз оглянулся по сторонам и не спеша направился к автобусной остановке. Свернув за угол, он закурил и несколько минут стоял, пряча обгорелую спичку назад, в коробку, разглядывая тем временем всех, кто шел за ним к автобусной остановке. Потом он перешел на противоположную сторону улицы, прошел одну остановку пешком и сел в автобус, идущий к вокзалу.
Он прошел на перрон, купил в ларьке стакан лимонаду и бутерброд с рыбой и стал есть, размеренно запивая кусочки рыбы лимонадом. «Граждане, встречающие пассажиров…» — наконец произнес в репродукторах мягкий женский голос.
Мужчина опрокинул в рот последний глоток лимонада, аккуратно стряхнул с губ хлебные крошки.
На первый путь медленно прибывал московский поезд. Хлопали тамбурные задвижки, из-за спин проводников высовывались нетерпеливые радостные лица. Встречающие, качая букетами цветов, устремились к окнам.
Мужчина оказался в самом центре вокзальной суеты; он спокойно и равнодушно смотрел по сторонам, пока взгляд его не остановился на группе молодых людей с чемоданами и рюкзаками.