В воскресенье днем, когда Скуряков с комфортом расположился в кабинете областного прокурора, чтобы писать справку, из республиканской прокуратуры позвонил зональный прокурор. Прокуратура Республики всегда придавала большое значение вопросам соблюдения социалистической законности, и «зональный», естественно, поинтересовался предстоящим партактивом. Не задумываясь, Скуряков рассказал ему, как группа работников уголовного розыска во главе с начальником отделения спровоцировала некоего Варнавина на совершение кражи из магазина, чтобы задержать его с поличным.
Тяжелее этого преступления для работника милиции могли быть разве только арест заведомо невиновного человека или кража вещественных доказательств по делу.
Отведя душу, Скуряков снова засел за справку и добросовестно проработал в общей сложности часа четыре, шлифуя формулировки и продумывая композицию документа. Потом он ушел домой.
Вечером его внезапно вызвал областной прокурор, которому позвонили из Москвы на квартиру, требуя разъяснений. Пообещав в скором времени доложить обо всем подробно, прокурор послал машину за Скуряковым и, дав ему вначале «баню» за необдуманный разговор по телефону, потребовал фактов.
Потом он долго звонил Щербаковой, но ее дома не было, и он нашел ее лишь вечером. Щербакова сказала, что работники милиции действительно устроили засаду для задержания Варнавина с поличным. О взаимоотношениях Баркова с Джалиловым и причастности Джалилова к убийству Мартынова ей ничего известно не было.
— А что случилось, Дмитрий Степанович? — встревоженно спросила Щербакова, но в трубке уже слышались короткие гудки.
Несколько позднее, по просьбе взволнованного происходящим Скурякова, Веретенников сам позвонил прокурору. Они разговаривали долго, до тех пор, пока их не разъединила междугородная: Москва требовала разъяснений.
И тогда прокурор доложил, что информация Скурякова в общих чертах, очевидно, соответствует действительности и что завтра же лично во всем разберется.
В двадцать два часа Скурякову снова позвонили на квартиру и попросили встретить утром следователя Розянчикова, который вылетит к ним с первым же самолетом для расследования факта нарушения законности.
Уже собираясь на аэродром встречать Розянчикова, Скуряков вынес постановление о возбуждении уголовного дела против Ратанова, Егорова и Баркова и отдал его в машбюро.
7
Варнавина допрашивали в жизни, наверное, десятки раз; следователей он повидал разных тоже немало. Он видел и молоденьких мальчиков, только что пришедших со школьной скамьи, которые разговаривали с ним сначала неестественно строго, а потом с жалостью взывали к его больной, как им казалось, совести, и умилялись, и страдали сами больше него. Видел он и старых, опытных оперативников: они угощали его на допросах бутербродами и кефиром, говорили, что знают все и без него, но хотят «проверить его совесть». И те и другие добивались от него одного — признательных показаний.
На допросах он держал себя всегда одинаково — вежливо, но без униженности, спокойно, но без вызова; больше молчал. Когда ему предлагали курить — курил, брал папиросу не спеша, с выдержкой, иногда отказывался, когда считал, что следует показать характер. Он знал, что терпение и выдержка — лучшая броня против любого следователя, а откровенность — как солодковый корень: сосешь — приятно, а потом — горько.
Ратанов и Карамышев знали, с кем они имеют дело, и вели допрос спокойно и терпеливо, выбрав для этого кабинет отсутствующего Альгина.
Они начали допрос после обеда, часа в три дня, и опытный Варнавин, для которого это было очень важно, не мог понять, в какую смену они работают, когда они начнут, спеша домой, комкать допрос и когда зададут самые важные вопросы.
Он отвечал медленно, как можно короче, навязывая свой темп разговора, который ускорить им было трудно, так что никакой вопрос не мог застать его врасплох. Единственное, на что он не мог повлиять, была расстановка вопросов. Они расспрашивали его о детстве, о поездке в деревню, о здоровье, снова о деревне, о покупке железнодорожного билета и снова о здоровье, о том, когда обращался к врачу, о Барбешках.
Эта неопределенность, оставшийся непонятным тайный смысл вопросов тревожили его все больше и больше. И против всего этого был только его опыт, довольно ограниченный срок времени на ведение следствия по его делу и Черень, который уже, конечно, знал, что он арестован, и должен был делать все, чтобы помешать следствию.