- Ты не перебивай, дальше все расскажу. Помог он мне выбраться из этой передряги, расстрелять меня хотели, но папку с документами не мог он уничтожить, посоветовал к нашему односельчанину обратиться, как в Москву я прибуду. Убежал я опять. Тогда от чужих, а сейчас от своих. Жить не хотелось. Но слова матери «Живи…» засели в моей голове крепко. В ответе я был за наш род. Один остался…
Долго я брел по лесам, полям, горам… К людям старался не выходить. Питался, чем придется. И наткнулся я в лесу на девушку. Тогда её так нельзя было назвать – кожа да кости. Лет то ей было, сколь тебе сейчас. Еле-еле на ногах держалась. Меня увидела и бежать хотела, но сил не было, так и упала. Я подошел к ней, а она ни жива не мертва. Стал с ней говорить, поднял её, а она понимает меня, стала отвечать. Вначале с недоверием, а потом уж все и рассказала. В концлагерь её в начале войны немцы забрали, работала там, а вот недавно наши пришли, освободили, но из-за того, что стали допросами и расспросами мучить, она сбежала. «Домой хочу, в деревню свою. Может, кто живой остался…» Эта мысль и держала жизнь все это время в её слабом тельце.
Вместе мы добрались до Москвы к односельчанину моему. Война к тому времени успела закончиться. Но папочка, заведенная на меня, успела раньше меня в Москву добраться. «Уходить тебе надо, Матвей.» - Предупредил меня знакомец мой. Долго не задержались мы в столице, дальше пошли. Надо было в деревню Машу отвезти, она только тем и жила. Долго пришлось добираться, без документов у нас везде проблемы были, то там не пропускают, то здесь путь преграждают, но как-то выкручивались. Добрались до деревни то… а там – дедушка посмотрел в оконце, чтоб сдержать набежавшую слезу, рукой махнул.
Катюша поняла все. Тоже слезы на глаза набежали.
- Маша моя, как узнала, что в живых то из её никого не осталась… Думал потеряю её сердешную. Не знаю, как мне удалось уговорить её дальше двигаться. Ничего не хотела… Жить не хотела… Страшно мне за нее было. Среди ночи вскакивал, проверял – живая ли.
А тут еще и без документов сплошные проблемы начались. То там не примут, то там выгонят. Так и шли вглубь России-матушки. Набрели на деревеньку нашу – он махнул в сторону деревни, - а здесь председателем Егор Николаевич был. Дед девяностолетний, прям как я сейчас – усмехнулся Иван Степанович.
Катюшка обняла дедушку, он погладил её по голове.
- Осень тогда была – посмотрел в окно – такая же… как сейчас. Дальше мы двигаться хотели с Машей, ей то все равно было, а я в ответе за нас обоих был. Пришел к нам Егор Николаевич и говорит: «Ну, что Иван? Будешь у меня работать?» «Не Иван я» – обиделся я. «Теперь будешь Иваном, а она – он махнул в сторону Маши – Клавдией будет. Знаю, что без документов бежите. Не мое дело от кого и куда, но мне работники нужны. Я документы тебе сделаю, скажу, что вы мои родственники, эту избу можете себе оставить, оставайтесь только!»
- Так и сказал? – с придыханием спросила Катя.
- Так и сказал.- Подтвердил Иван Степанович. – Согласился я, устали мы бегать, работать я был готов, так я стал Иван Степановичем, а бабушка твоя Клавдией Петровной.
Девушка хихикнула:
- А я думаю, какую ты Машу спасал?
- Я еще долго называл её «Моя Маша». А она все никак не могла привыкнуть меня Иваном называть. Осень тогда была красивая, теплая. Маша моя тогда духом воспряла. Работать мы вместе начали. Но очень сильно здоровье её было подорвано. Болеть она стала чаще. И деток нам бог не давал. А вот здесь – и Иван Степанович показал рукой в сторону леса – знахарка одна жила. Травами всю деревню лечила. Пришел я к ней, а она говорит: «Чувствую, что жизнь из меня уходит, хочу кому-то знания свои передать, пойдешь в ученики? Сам свою Клавдию вылечить сможешь.» А куда деваться? Ради своей Маши я готов был на все. Много чего она мне рассказывала. Много тайн поведала. И смог я тогда Машу свою на ноги поставить. Хворать меньше стала. А деток так и не было.
«От тебя лишь зависит это» - знахарка тогда говорила. А через год богу душу отдала. Так и жили мы без деток. Стал я замечать, что Клавдии лучше в лесу становиться, вот и пошел в лесничие. Дом здесь построил, стал за лесом присматривать. А тут и счастье приключилась – ребеночек у нас появился. Отец твой. Счастливее нас на свете не было. Врачи то сильно удивлялись – как моя Маша родить то смогла. Ведь больная же была. А видишь, сколько годков то прожила. Лес он исцеляет… И тело и душу.
- Дедушка, а почему ты раньше этого не рассказывал?
- Поначалу-то мы молчали, чтобы не узнал никто, кто мы и откуда, чтобы худо нашему покровителю не стало, а потом уж просто научились молчать. Так и прожили жизнь: я – Иваном, а Маша – Клавдией.