Он утешал Фейгу и гладил ее по мокрым щекам.
— Не волнуйтесь, фройляйн Фенни, я защищу вас. А что касается ролей, добьюсь, чтобы вам дали главную. Слышите, главную! — И, совсем разойдясь, крикнул: — Я сделаю из вас настоящую актрису!
Дома у критика было тихо и уютно. Фейга сразу почувствовала себя гораздо лучше. Он самый хороший человек из всех, кого она до сих пор встречала. Теперь она не сомневалась, что станет актрисой.
— Прилягте, отдохните немного. — Он указал Фейге на диван.
— Нет, что вы, спасибо… Хотя я и правда очень устала. Собиралась домой, но вы не знаете моего адреса, а я сама даже говорить не могла.
— Вы можете прекрасно отдохнуть здесь, милая Фенни, с радостью предоставлю вам кров. Я очень ценю ваш талант.
Он сел рядом и погладил ее длинные, ароматные волосы.
— Вы позволите поцеловать вас, милая Фенни? Вернее, не вас, но актрису, художницу, которая в вас живет?
У Фейги голова закружилась от таких слов, и она раскрыла критику объятия.
— Милая, дорогая моя, — шептал он. — Я вас… Я тебя люблю! Люблю!
И больше она ничего не слышала.
На следующий вечер веселая, счастливая Фейга вместе с критиком приехала из театра к нему домой. На стенах висели фотографии. Одна из них привлекла ее внимание.
— А кто эта женщина? — спросила Фейга.
— Это… — улыбнулся критик. — Это моя жена. Она сейчас за границей.
Фейга была потрясена.
— Жена? Значит, вы… А как же я?
— А вы будете моей любовницей. Я буду вам помогать, сделаю вас великой актрисой.
Фейга стояла посреди комнаты, глядя то на него, то на фото его жены. И вдруг, будто наконец что-то поняла, села на диван и спокойно улыбнулась.
Через год имя Фенни было на устах у всех театралов. Она играла трагические роли, и длинноносый комик часто напоминал ей за кулисами:
— Помните, Фенни, что я когда-то вам сказал? Тогда, в меблированных комнатах?
Что касается антрепренера, он считал, что такой актрисы, как Фенни, даже в русском театре не найдешь. Платить ей больше, чем платят там, он был не в состоянии, но надеялся, что скоро сможет повысить ей жалованье.
Другие актеры тоже признали ее талант. Она отбросила местечковую скромность и стала настоящей актрисой, за которую не стыдно перед людьми.
Но больше всех ею гордился критик. Когда они сидели в театре с вернувшейся из-за границы женой и она восхищалась игрой Фенни, он с гордостью говорил:
— А знаешь, дорогая, почему она так играет? Это все благодаря мне! Ведь это я сделал ее актрисой!
И многозначительно улыбался.
1916
Цензор
Среди пишущей, но непечатающейся братии первой скрипкой был поэт Шейнман. Остальные злились, огорчались, предъявляли всему миру претензии, а Шейнмаи всегда ходил с гордой, но добродушной улыбкой на алых губах и ни к кому претензий не имел. Более того, он был рад, что его творения не печатают, и на тех, кто печатается, смотрел свысока.
Он даже придумал афоризм и любил ввернуть его, когда заходил разговор о литературе. Звучал афоризм так: «Печататься — не фокус, не печататься — искусство».
Шейнману очень нравился этот афоризм, на первый взгляд простенький, но на самом деле с глубоким смыслом. Этим высказыванием Шейнман прозрачно намекал, что его вещей не публикуют, потому что они слишком злободневны и цензор не пропускает их в печать.
По крайней мере, так утверждал редактор, которому Шейнман приносил свои произведения.
Редактор, человек вежливый, мягкий, не мог отказать прямо в лоб, тем более что Шейнман был не последней фигурой в литературном движении, которое тогда набирало силу, чуть ли не лидером всех непечатающихся поэтов. Это была заметная роль — предводитель гонимых, униженных и оскорбленных юношей. Зная об этом, редактор уважал Шейнмана. К тому же Шейнман и правда был очень достойным молодым человеком: прекрасно знал древне-еврейский, читал по-польски, по-русски и по-немецки и одевался как настоящий интеллигент. Непременно белоснежный воротничок, и неважно, что бумажный. Это же для виду, никто руками трогать не будет.
Одним словом, с таким человеком, как Шейнман, лучше быть поосторожнее, и поначалу, когда он приходил узнать, что там насчет его поэмы в прозе (он в основном писал без рифмы, как многие из тех, кого не печатают), редактор терялся. Скажи правду — обидится. Но однажды редактору пришла в голову отличная идея: цензор!
Цензор-то и правда был зверь. Солдафон, фельдфебель! В каждом слове намек видел…
И этот цензор оказался для редактора настоящим спасением от Шейнмана с его поэмой в прозе.