Он видит, как новый проповедник поднимается на биму, гордо оглядывается по сторонам и начинает метать громы и молнии. Странно, но он тоже говорит о Стране Израиля. «Спокойно, — думает старик, — пока ничего страшного». О Стране Израиля у него самого есть отличная проповедь, он постоянно читает ее в местечке под названием Ребзевичи, потому что оттуда двое стариков уехали в Святую землю умирать, там эта проповедь всегда очень кстати. Но он слушает дальше и чувствует: что-то тут не так…
— Нож уже коснулся шеи, а вы ждете Мессию…
Нет, все-таки это безбожник. Но почему все молчат? Он замечает, что все стоят, замерев, и с воодушевлением, с восторгом ловят каждое слово.
— Ехать в Землю Израиля умирать? Нет! Она дана нам для жизни! Мы хотим жить!
Ни притч, ни цитат из священных книг, но так убедительно, так верно, что и возразить-то нечего. И старый проповедник чувствует, что его время ушло, никогда он не научится так говорить. И ему становится больно на душе.
Огорченный, рано утром он пошел в другое местечко. Конечно, там он никого из «новых» не встретил. Наверно, он бы вскоре и вовсе о них забыл и продолжал верить и надеяться, что мир стоит как стоял и евреи по-прежнему живут, как им Господь Бог заповедал, но перед самой молитвой, когда он готовился читать проповедь, его надежды рассыпались в пух и прах. К нему подошел юноша, вежливо поздоровался и спросил:
— Вы сионист?
— Чего? — Старик испуганно вытаращил глаза.
— Я имею в виду, не могли бы вы рассказать что-нибудь о сионизме? — улыбнулся юноша.
— Сионизм… — нахмурился проповедник. — Я что, безбожник, что ли? Я о Торе говорю…
Сказал, но сам-то знал, что лукавит.
Он очень хотел бы рассказать что-нибудь о сионизме. Если новые проповеди идут лучше старых, почему бы и нет? Тот молодой говорил так красиво, так искренне… А он никогда так не сможет. Никогда!
Он опять читал свою старую проповедь, и его мутило со страху. Все мерещилось, что юноша, который спрашивал о сионизме, стоит перед ним и смеется ему в лицо…
Вскоре народ совсем распоясался. Чем дальше, тем охотнее евреи слушали новых проповедников, сионистов, а про старика и вовсе забыли. Теперь ему случалось стоять на биме в пустой синагоге, где только шамес дремал в углу, да раввин сидел, углубившись в Талмуд, потому что считал себя большим ученым и проповедей вообще ни в грош не ставил. В кружку у дверей с каждым разом кидали все меньше монет, и старику оставалось только сбыть по дешевке свои шесть проповедей и пойти по миру с нищенской сумой.
Но он не сдавался. Не позволяли седая борода, придававшая ему вид настоящего знатока Торы, и длинный черный атласный кафтан, хоть и изрядно поношенный. Надо было что-то придумать. Например, выучить, кровь из носу, новую проповедь о Сионе. В одиночестве он не раз пробовал порепетировать, но ничего не выходило. Во-первых, ему не хватало новых слов, которые используют новые проповедники, во-вторых, он никак не мог найти подходящей интонации, а старая тут не годилась. И, в-третьих, он сам не верил в то, о чем пытался говорить. Ему казалось, что, едва он поднимется на биму и начнет проповедовать, все сразу поймут, что он лжет. Людей не обманешь!
Отчаяние и гнев сжигали его изнутри. Если б он только мог, он бы всех этих новых проповедников, сионистов, стер с лица земли, чтоб от них и следа не осталось. Но он стар и слаб, его оружие — шесть проповедей — давно затупилось. Не очень-то повоюешь!
Но он должен спастись, должен найти новое оружие. К счастью, он узнал, что эти черти-сионисты, слава богу, пока не всех евреев сбили с пути. Осталось еще немало местечек, особенно в Польше, где их называют безбожниками и на порог не пускают. Старик схватился за эти местечки, как утопающий за соломинку. Гнев и ненависть к новым проповедникам, что позарились на его кусок хлеба, наконец-то помогли ему выучить седьмую проповедь. Он обрушился в ней на безбожие, которое «новые» сеют среди еврейского народа.
Часто ему становилось тревожно на душе. Кто знает, не потеряет ли он из-за этой проповеди долю в Царстве Небесном? Ведь он выступает против Страны Израиля, против того, чтобы евреи селились на Святой земле, где каждый будет сидеть под смоковницей возле пчелиного улья и спокойно жить, не заботясь о новых проповедях ради куска хлеба. Но он успокаивал себя, что многие раввины тоже злы на сионистов. А ведь раввины, наверно, в Талмуде прочитали, что евреи должны пока пребывать в изгнании, и он снова и снова повторял свою проповедь. Однако это продолжалось недолго. Однажды, после молитвы поднявшись на биму и начав седьмую проповедь, он заметил, что в синагоге становится слишком шумно. Старик понял, что дело плохо. Народ явно недоволен. И, собрав остатки воли в кулак, он выкрикнул тем же голосом, которым вещал об адских муках: