Но такая легкая корректура попадается нечасто. Обычно работа спешная, а ошибок полно, только успевай править, да еще и почерк у хроникера — не дай бог, «Б» от «В» не отличишь, и вместо «быть» в оттиске напечатано «выть». От этой ошибки Бернштейн приходит в восторг:
— Ага, выть… Конечно…
Такие смешные ошибки для Бернштейна чуть ли не единственное развлечение. Еще его веселит перевернутая буква «Ц».
— Бедненькая, с ног на голову тебя поставили, птичка моя, — смеется Бернштейн.
Берет перо, убивает перевернутую букву, крупно выводит на полях другую, как надо, и, уверенный, что наборщик больше ее не перевернет, опять углубляется в работу.
Так он и живет со своими любимыми опечатками в тиши и покое. Лишь изредка, когда поэт Зингерович приносит в газету стишок к празднику, покой нарушается и Бернштейн теряет душевное равновесие. Стихоплет настаивает, что сам будет делать корректуру. Бернштейн выходит из себя. Ничего себе! Ему редактор дает корректировать свои передовицы и потом никогда не просматривает, а этот Зингерович накропал шестнадцать строчек, в основном даже не зарифмованных, и ему не доверяет. Но не только в этом дело. Бернштейн боится конкуренции. Он признает, что у Зингеровича настоящий талант к корректуре, а кто знает, что может случиться. Стишками поэт еле-еле на папиросы зарабатывает, и Бернштейну все время кажется, что Зингерович метит на его место.
— Ей-богу, — говорит он Зингеровичу, когда тот печатает очередное стихотворение и приходит узнать насчет корректуры, — ей-богу, Зингерович, зря вы так… Вы мне мешаете. У меня столько работы, а вы мне голову дурите. Я что, без вас не смогу в ваших стихах опечатки вычитать?
Но поэт — человек упрямый. Однажды в его стихотворении вместо «мгновенье» напечатали «мгновение», с лишним слогом, из-за чего нарушился размер, и с тех пор Зингерович обязательно делает корректуру сам.
— Вы себе не представляете, — наскакивает он на Бернштейна, — что я пережил из-за тех стихов. Неделю спать не мог!
Бернштейн видит, что надо сменить тактику.
— Ну, вот вам оттиск, — говорит он мягко. — Давайте вместе посмотрим…
— Нет! Нет! — Зингерович остается тверд. — Я сам проверю. Давайте сюда!
Бернштейн дрожащей рукой протягивает ему лист бумаги:
— Эх, пане Зингерович! Зря вы так. Вас бы самого проверить…
К двенадцати ночи Бернштейн заканчивает работу и идет домой.
Он снимает комнатушку в еврейском квартале, на четвертом этаже. Конечно, высоковато подниматься, даже колени болят, но он все равно доволен комнатой. Бернштейн живет у старой семейной пары, детей у них нет. То что надо: тихо, спокойно. Бывает, Бернштейн берет на дом дополнительную работу, не газетную статью, а какое-нибудь серьезное сочинение, и, когда никто не мешает искать опечатки, он ни одной не проглядит.
Но иногда становится тоскливо. Горит свечка, на стенах лежат густые тени, он сам тоже отбрасывает тень, нелепую, странную, с очень большой головой. Он смотрит на свою узкую кровать.
На ней лежит мягкий матрац, в котором каждые два месяца обязательно меняют сено. Подушка тоже мягкая. И все-таки ему часто бывает жестко и неудобно. Он ворочается с боку на бок, вспоминает какие-то давние события, подсчитывает, сколько ему лет. Бернштейн не знает своего возраста, но точно далеко за тридцать. «Это большая ошибка, — думает он, — что я не познакомлюсь с какой-нибудь девушкой. Давно пора близкого человека найти…»
И он вспоминает, что несколько лет назад познакомился с хорошей, милой девушкой. Он ей тоже понравился. Однажды он взял ее за руку, и она смутилась, даже покраснела. Значит, ей было приятно… Он мог бы ей сказать, что хочет жениться… Но он помнит, что испугался. Свадьба — это не шутка. Если ошибешься, потом не исправишь, это тебе не опечатка в оттиске.
Но, лежа в кровати, он жалеет, что так получилось. Все-таки надо было сказать: «Я люблю тебя, ты меня, кажется, тоже. Выходи за меня замуж…»
«Я сделал ошибку», — думает Бернштейн и поворачивается на другой бок.
Субботнее утро. Бернштейн идет в немецкую синагогу. Не на молитву — еще не хватало, он уже лет десять считает себя вольнодумцем, — но чтобы послушать хоровое пение. Слушает и рассматривает таблички на стенах: имена попечителей, кто сколько денег пожертвовал. Он уже давно нашел в табличках пару ошибок, и каждую субботу внимательно разглядывает надписи, будто в первый раз. Ужасно хочется подойти и исправить…