Субботними вечерами, особенно летом, он гуляет по Маршалковской. Не один, а со знакомым по редакции. Настроение прекрасное, они говорят о работе, Бернштейн рассказывает про опечатку, ошибку, которую он пропустил, но не по своей вине… Вдруг знакомый по редакции встречает какого-то приятеля и уходит с ним, а Бернштейн дальше бредет по шумной, оживленной улице. Ему становится грустно. Навстречу движутся веселые, молодые, нарядные парочки, словно оттиски без опечаток. Они толкают его, будто не видят, они его не знают и знать не хотят… И Бернштейну кажется, что в шумной, веселой толпе он — закравшаяся ошибка, но сейчас явится опытный, внимательный корректор, вычеркнет его жирным штрихом, и его, как опечатку, отсюда выкинут…
Испуганный, одинокий, он блуждает по улицам, как ходячая ошибка, пока не стемнеет. Тогда он вспоминает, что завтра ни свет ни заря должен выйти утренний номер, и бежит в редакцию делать корректуру.
И уже через полчаса, опять спокойный и гордый, отлавливает опечатку за опечаткой.
1906
Жилет
Даже зимой у Довида Фейгина было немного учеников, но все-таки два часа занятий, за которые он получал пятнадцать рублей в месяц, и еще несколько рублей, которые он занимал у близких и шапочных знакомых, давали ему возможность существовать в большом городе. Но когда наступило лето, милое лето, которого Довид так ждал, два занятия растаяли, будто снег на солнце, и Довиду пришлось кормиться случайными уроками, за которые он получал самое большее десять копеек, да еще продать за рубль зимнюю одежду, несмотря на то что по осени он купил ее на дешевой улице за четыре.
Зимнюю одежду Довид проел очень быстро, хотя, вопреки своему характеру, изо всех сил старался экономить. Занять удавалось гораздо реже, чем приходилось отдавать, и Довид задумался, что бы еще снять с себя на продажу. Но у него больше ничего не было. Он слышал, что в Америке летом ходят без пиджака, но Америка — свободная страна, и там все по уму, а здесь, если он выйдет на улицу без пиджака, сразу толпа соберется. Частенько ему хотелось собраться с духом, продать пиджак и наплевать на весь мир. Если в мире нет для всех хлеба, ничего страшного, если и пиджака не будет! Но эту идею тут же вытесняла другая, более здравая: «Дурак! Если ты такой сильный, чтобы воевать против целого мира, против всех порядков и обычаев и по улице без пиджака ходить, то используй свою силу для других целей, и тогда у тебя даже фрак будет и цилиндр…»
Довид Фейгин пофилософствовал, поразмыслил, что к чему, решил, что вторая идея, как это ни печально, получше будет, и распрощался с мыслью продать пиджак, вздохнув при этом, как может вздохнуть лишь тот, кто совсем отчаялся и утратил последнюю надежду на счастье.
Каждое утро, лежа в кровати, за которую он платил десять злотых в месяц и уже задолжал три рубля, но хозяйка из жалости позволила ему пожить в долг до лучших времен, — каждое утро, лежа в кровати и слушая пение «Старое берем! Старое берем!», которое, казалось, отдается во дворе эхом «Хлеб! Хлеб!», Довид Фейгин продолжал размышлять, думать, что можно продать, чтобы поесть. Думал, пока мысли не начинали путаться, мельтеша в голове: «Пиджак… Брюки… Ботинки, рубашку… Монокль…» В полном отчаянии Довид лежал, уткнувшись лицом в жесткую подушку, пока старьевщик не заканчивал во дворе свой концерт.
И тут же появлялся другой старьевщик — другой певец — и голосом заправского кантора, напоминавшим Довиду о родительском доме, заводил свою песню, которая, кроме Фейгина, никого не волновала, а Фейгин опять начинал раздумывать, что бы продать, пока ему не пришла в голову мысль: «Жилет!»
— Старое берем! Старое берем! — раздавалось во дворе.
«Жилет! Жилет!» — звучало в голове у Довида.
Но он не мог решиться на такой поступок. Все колебался, обойдется он без жилета или нет. Правда, Фейгин помнил, что его дядя никогда не носил жилета. Но дядя был меламедом, он смотрел на мир с другой точки зрения: мир — всего лишь прихожая. Фейгин считал иначе: однова живем. Да хоть бы и прихожая, в ней тоже надо выглядеть прилично. Вот он и мучился вопросом, можно ли без жилета оставаться человеком. До двадцати пяти лет дожил, но ни разу не видел человека без жилета. Ну, разве что тех, кого мир отверг, растоптал и выбросил. Фейгин боялся не на шутку. Опасно, очень опасно! Ведь он еще хочет побороться, добиться чего-нибудь. Есть у него мечта: влюбиться в девушку с грустными глазами, бледными щечками и чтобы обязательно в очках. Он никогда ее не бросит, они всю жизнь будут вместе. Но ему кажется: стоит продать жилетку, и мир сразу его отвергнет, растопчет и выбросит. Раз, и кончился Довид Фейгин! Ведь у него жилета нет! И ничего из него не выйдет.