— Настоящий пес!
— Я у нас в Клецке по ночам всех пугал, — смеясь, рассказывал Хацкл. — Богач один, Лейба Вольфс, аж упал с перепугу, когда я на него залаял.
— Трус! — хохотали мальчишки.
— Гав! Гав! Гав! — показывал Хацкл, как он пугал прохожих.
И ему дали прозвище Пес. Настоящее имя понемногу забылось, и иначе как Псом его уже не называли.
А он и не возражал. Наоборот, будто чувствовал, что это прозвище отделяет его от рода человеческого, который он не очень-то любил, дает ему право не водиться ни с кем, кроме таких же уличных сорванцов, дает свободу бегать, голодать и ночевать где попало. Выгонит служка из синагоги, а он свернется калачи-ком на крыльце, с которого женщины заходят, да там и переночует. Иногда он и вовсе забывал, что он человек. Совсем вошел в роль собаки, лаял зло, свирепо, словно и впрямь хотел вцепиться в кого-нибудь зубами и порвать на куски.
Однажды Гецл позвал его к себе:
— Эй, Пес, хочешь пятак заработать?
— Можно! — не слишком охотно ответил Пес.
— Пойдем к нам, поможешь крупорушку крутить, мать десять грошей даст.
Подумав, Пес согласился, но на полпути вдруг остановился и громко залаял.
— Чего гавкаешь? Мы работать идем! — напомнил Гецл.
— Да что-то не хочется, — лениво протянул Пес.
— Собака — она собака и есть, — выругался Гецл. — Подохнешь с голоду под забором!
— Всяко лучше, чем работать… Гав! Гав!
Войдя в дом, он презрительно посмотрел на припорошенные мукой каменные жернова и стал чесаться.
— Это и есть твой дружок? — покачала головой женщина. — Хорош, нечего сказать…
— Гав! Гав! — ответил Пес и дико захохотал.
— Нечего тут дурака валять! — рассердилась вдова. — Хочешь помочь — помогай, а нет — ступай себе с богом.
Пес принялся крутить крупорушку, скуля и подвывая.
— Бес в него, что ли, вселился? — женщина даже испугалась. — Чтобы человек только лаял да выл, как собака…
— Гав! Гав! — злобно пролаял Пес. — Все, хватит, давайте пятак сюда!
— Ишь ты, скорый какой! Крути, крути. До вечера работать будешь.
— Не дождетесь! — выкрикнул Пес и бросился за порог. — Лучше собакой быть, чем целый день работать, — сплюнул он, шагая по улице, и снова залаял.
Так Пес прожил в местечке два года. То на синагогальном дворе ошивался, то по улицам болтался, то в окрестных полях бродил. В полях ему нравилось больше всего. Уйдя подальше, он вставал на четвереньки и лаял весело и звонко. Ему казалось, что он и правда настоящий пес, бездомный, зато свободный. Но, сильно проголодавшись, со злостью оглядывался кругом, смотрел в бескрайнюю даль, где не было ничего, кроме зеленой травы, поднимался на ноги и шел обратно в местечко раздобыть какой-нибудь еды.
— Когда ты уже гавкать отучишься? — спросил однажды Гецл.
— Никогда! — громко выкрикнул Пес. — Я, когда гавкаю, все свои беды забываю. Думаешь, мне все равно, что я как полоумный хожу, грязный, оборванный? Нет, братец! Мне часто весь мир хочется зубами порвать, всем глотки перегрызть. Вот тогда и начинаю лаять, понял?
— Пес, ты головой-то подумай! Лаем ничего не добьешься, тебя ни в один дом не пустят.
— Черт бы их побрал с их домами, нужны они мне…
— Сдохнешь как собака, вот увидишь, — припугнул Гецл.
— Как собака, как человек — какая разница? — философски возразил Пес. — Я собак больше люблю, чем людей. Люди! Тьфу!
Как-то раз Гецл пришел на синагогальный двор и со смехом сказал приятелю:
— Слыхал, завтра бездомных собак травить будут?
— Иди к черту! — огрызнулся Пес.
— Нет, правда, — уверил Гецл.
— С чего это их травить? — спросил Пес серьезно.
— А с того! — объяснил Гецл. — По закону бродячих собак травить положено.
— Они что, мешают кому-то?
— Значит, мешают.
Пес задумался. Потом спросил:
— А как их травят?
— Делают котлеты, в них яд кладут. Кидают собакам, те хватают…
— Настоящие котлеты? — перебил Пес.
— Самые настоящие, из лучшего мяса. Хочешь, сам попробуй, ты таких отродясь не ел.
— Иди к черту! — повторил Пес и вдруг побледнел.
— Тебе тоже котлетку дадут, ты же собака, — захохотал Гецл.
Вместо ответа он получил затрещину, а Пес вскочил на ноги и убежал.
Настала ночь. В сенях синагоги, где ночевал Пес, было темно и холодно. Он лежал с открытыми глазами и думал. Новость, которую днем рассказал Гецл, обеспокоила его, даже напугала.
«Чего я боюсь? — успокаивал он себя. — Я же не настоящий пес, никто меня отравленной котлетой не накормит…»