— Что это, мистер, у вас за разговоры с боссом?
А я нарочно, ему назло, эдак гордо отвечаю:
— А с кем мне разговаривать, с тобой, что ли?
И слышу, в цеху шумно стало.
Мастер-то на моей стороне, им, мастерам, эта забастовка ни шла ни ехала, у них после нее тоже право голоса отобрали, но чем он может помочь? Только подмигнул, держись, мол.
В конце дня собираются рабочие по домам. Собираются, да не уходят.
А я привык последним уходить…
— Ну, мистер, что ж вы домой не идете? — спрашивают у меня несколько молодых.
— А я не спешу. — Меня уже зло взяло.
В общем, добился своего, остался в цеху один.
Поговорил с хозяином, высказал ему все, что о них думаю…
А на другой день получаю из юниона что-то вроде повестки.
Прочитал и подумал: «Они же евреи все-таки, а не гои». И не пошел.
А послезавтра являются на фабрику двое делегатов и снимают меня с работы.
Босс спрашивает:
— Что вам от него надо, в чем он провинился?
Они в ответ:
— Разберемся.
В общем, что тут долго рассказывать, устроили суд, как в России: председатель, присяжные, прокурор.
Только адвоката не было.
И приговор: семьдесят пять долларов штрафа и перевод на другую фабрику.
Считайте, на поселение…
Мне не так денег было жалко, как того, что на другую фабрику перевели.
Правда, цех, где теперь работаю, гораздо просторнее, светлее, воздуху больше, первый этаж, у окна. Если, не дай бог, пожар, можно сразу выскочить… Но не нравится мне тут. Другие рабочие на меня как на преступника смотрят, следят за мной. Попал «под надзор»… Чтобы с боссом не разговаривал…
Невдомек этим ребятам, что на нового босса я чихать хотел, и потом, он не из наших, немецкий еврей, он и сам со мной говорить не захочет.
Но их дело следить за мной…
Да только где им уследить? Раз в неделю я все равно к своему бывшему боссу заглядываю.
Изливаю перед ним душу. Он меня утешает, а я его. До сих пор надеемся, что рано или поздно юнион меня помилует.
1903
Кража
Любовь прошла. Герман давно понял, что они с Фридой скоро расстанутся. Но предстоящий разрыв не пугал его, как бывало раньше, с другими девушками. Он был достаточно закален, чтобы героически перенести удар. Правда, он считал, что Фрида лучше и красивей их всех. Но Герман знал по опыту, что потерянной любви не вернешь. Не стоит себя обманывать.
Ничего! Он мужчина, он сильный, переживет. Но все-таки сердце не хотело смириться, и Германа по-прежнему тянуло к этой белокурой, стройной, милой девушке. Душа тосковала по ее поцелуям, объятиям, прикосновениям прекрасных белых обнаженных рук. Но Герман приказал сердцу: «Молчи!» И больше к Фриде не ходил.
Но нельзя же просто взять и расстаться. Это ведь целая церемония. Не годится нарушать этикет. У Фриды его письма, фотографии и подарки. Подарков не жалко, пусть Фрида оставит их себе. Герман о них уже и думать забыл, они его не волнуют. Но письма и фотографии надо забрать.
Герман не хочет, чтобы письма, в которых он выражал свои чувства, несмотря на то что они с Фридой живут в одном городе, — не хочет, чтобы эти письма остались у нее. И фотографии тоже.
Однако что-то ему подсказывает, что получить их назад будет непросто. Не каждый умеет так писать. Он знает, как высоко Фрида ценит его письма, знает даже о красивой шкатулке, где она их хранит.
Точно не отдаст…
Герман решил вернуть себе письма во что бы то ни стало, но в то же время надеялся, что Фрида заупрямится и не захочет отдавать письма и фотографии. Это был бы хороший предлог явиться к ней и мягко сказать: «Фрида, вы должны вернуть мне мои письма…» — «Не могу…» — «Почему, Фрида?» — спросит он. А она покраснеет и еле прошепчет: «Потому что я люблю тебя…»
И бросится ему на шею, и расцелует.
И все станет по-прежнему.
Но случилось совсем не так, как он себе представлял. На короткую, сдержанную записку с просьбой прислать письма и фотографии она ответила еще более кратко и холодно, что с превеликим удовольствием вернет все-все, что от него получила, но требует, чтобы он сначала прислал ей ее письма и портрет.
Прочитав ответ, Герман закусил губу, застонал, как от боли, открыл чемодан, где лежали ее письма, бережно перевязанные ленточкой, вынул их, сосчитал:
— Раз, два, три, четыре…
Он стал их перечитывать. Во многих явственно сквозил холодок, предвещающий близкое расставание, но некоторые дышали искренним чувством, и Герман заново переживал любовь, читая эти нежные письма, и прижимал их к груди, и целовал…
Среди нескольких нежных писем ему попалось одно, где Фрида называла его «мой милый идеал».