Геня вспыхнула, ее бросило в жар. Зачем он пришел и унизил ее перед всей мастерской? Она бедная, невинная девушка. Надо что-то сделать, надо вернуть себе доброе имя.
На улице она заметила, что комиссионер по-прежнему ее преследует, и крикнула:
— Что вы так на меня смотрите, негодяй?!
Тот расхохотался и, подойдя ближе, негромко сказал:
— Вы красивая девушка, в моем вкусе. Давайте встретимся сегодня вечером, часов в девять, на том же месте. Приходите, я буду ждать.
И, поклонившись, как истинный джентльмен, скрылся в толпе.
Геня хотела догнать его, объяснить этому мерзавцу, что он ошибся, что она порядочная девушка. Он же видит, как тяжело она трудится. А тогда у нее не было работы, вот она и… пошутила.
Ее беспокойство усиливалось с каждой минутой. По дороге домой она строила планы, как ему все объяснить. Придется разыскать его и добиться, чтобы он избавил ее от позора!
Дома, в тесной, неприбранной комнате, ее охватили страх и отвращение к такой жизни.
Геня занялась уборкой, но от волнения все валилось из рук. Что ему надо, этому чужому, незнакомому, гадкому человеку?
Кто он вообще такой?
И она решила, что придет туда в девять часов. Он будет ее ждать, она точно знает, чувствует, что будет. Ох и задаст же она ему! Он не имел права ее порочить. А теперь хоть на работу не являйся. И как она будет жить? Никого у нее нет, никто не поможет, не заступится.
Геня с нетерпением ждала половины девятого.
Ведь, чтобы не опоздать, надо выйти за полчаса.
1915
Отражение
Мысли о смерти редко посещали Германа. Физически крепкий, здоровый мужчина слегка за тридцать, он больше думал о жизни. Иногда, встретив на улице похоронную процессию, он рассматривал ее с любопытством. Однако большее любопытство у него вызывали живые, которые шли за гробом, а не тот, кто лежал под приколоченной крышкой. Герман с интересом рассматривал цветы и особенно красивых женщин, которые двигались за катафалком, изображая скорбь, но в их глазах все равно светились радость и желание жить.
Он тоже когда-нибудь умрет? Иногда эта мысль пролетала, но не затрагивала его слишком глубоко. В душе он вообще не верил, что ему предстоит умереть. Нет, это невозможно! Конечно, он чувствовал, как уходят годы, но все равно их осталось еще очень много, и до смерти так же далеко, как до неведомой страны, которая где-то есть, но попробуй до нее доберись.
Но вдруг умер его знакомый, весьма достойный человек. Сначала Германа поразила эта весть, даже испугала, но он быстро пришел в себя. Беспокоило только, что надо идти на похороны, а перед этим, наверно, даже придется зайти в дом покойного. Никуда не денешься, это был близкий знакомый.
Герман пошел. Около дома группками стояли люди, одних он знал, других нет. Герман услышал, как они расхваливают усопшего, и тоже высказался о том, какой это был замечательный человек. Жаль, что он скончался, очень жаль!
Герман подошел к крыльцу, поднялся на одну ступеньку и замер, не решаясь войти в дом. На другой стороне улицы прыгала через скакалку какая-то девчушка лет двенадцати, в платьице до колен, и ей совершенно не было дела ни до тех, кто пришел проводить покойного в последний путь, ни до самого покойного. Герман засмотрелся на девочку и, когда она упала, но тут же с веселым смехом вскочила на ноги и опять принялась крутить скакалку, чуть заметно улыбнулся:
— Прыгай, милая, прыгай…
Тут его заметил один из близких друзей покойного, поздоровался за руку и спросил:
— Что скажете, Герман?
— Ужасно… И так неожиданно… — напустив на себя серьезный вид, ответил Герман.
Знакомый пригласил его в дом.
Герман вошел. К счастью, тело было накрыто, но сразу же рядом возник какой-то родственник и дружеским тоном спросил:
— Хотите посмотреть в лицо покойного?
Из вежливости Герман чуть не ответил: «С удовольствием!», но вовремя сообразил, что эта фраза будет неуместна.
— Я хотел бы с ним проститься…
Родственник приподнял покрывало. Герман увидел, что мертвое тело выглядит не таким страшным, как он думал.
— Как будто спит, — сказал он тихо.
— Да, — с философским спокойствием согласился родственник, — будто уснул.
И снова прикрыл лицо покойного, словно не желая тревожить его сон.
И покойный снова стал для Германа таким чужим и далеким, как если бы они никогда не были знакомы.
Объявили, что прибыл катафалк. Пора было выносить тело.