Герман почувствовал, что обязан помочь. Он взялся за ручку гроба.
Подошли еще семь человек. Вместе подняли гроб, оказавшийся очень легким. Герман лишь поддерживал его, совсем не чувствуя тяжести.
Гроб водрузили на катафалк, и Герману предложили идти рядом.
Он шагал возле катафалка, который медленно везли два высоких вороных коня, и смотрел вперед, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, будто стеснялся, что вынужден участвовать в этой странной, непривычной для него церемонии.
И так, шагая, он вскоре забыл, что сопровождает гроб, в котором лежит покойник. Герману стало казаться, что он даже не знает, зачем эта церемония вообще проводится.
Он начал думать о своем, о планах на завтрашний день, о том, что надо поменять жилье, о заработке и вообще о будущем.
Замечтавшись, он огляделся по сторонам. Сопровождающих стало гораздо больше, чем было вначале. Герман повернулся к гробу на катафалке.
И чуть не подпрыгнул от ужаса. Он только сейчас заметил, что в стеклянной стенке гроба, затянутой с внутренней стороны черным сукном, все отражается точь-в-точь как в настоящем зеркале. Было страшно опять повернуться к гробу, но именно из-за страха тянуло посмотреть еще раз. Герман собрался с духом, все-таки посмотрелся в это необычное зеркало и нашел, что выглядит неплохо. В домашнем зеркале он привык видеть себя таким же, только сейчас был более серьезным, более собранным.
Значит, смерть не так уже и далека! Там, внутри, лежит его знакомый, а он, Герман, отражается в его гробу.
И не он один. Отражаются и все остальные, кто провожает усопшего в последний путь. Всех захватило в плен стекло, затянутое черным сукном, и, хотя они идут, разговаривают, о чем-то думают и строят планы, их тени уже там, а потом понемногу, друг за другом попадут туда и они сами.
Герман встретился со смертью лицом к лицу и спокойно посмотрел ей в глаза. Он с трудом оторвался от зеркала, в котором неуклюже двигались участники похоронной процессии, и оглянулся на них. Они не знали о его открытии. Шли, притворяясь скорбящими, но у каждого были свои надежды, свои планы, и никто не замечал, каким нелепым и беспомощным он выглядит на стеклянной стенке гроба.
И Герман с трудом подавил улыбку.
1916
Две матери
Эту историю рассказал мне мой друг, у которого любимая жена уже два года в лечебнице, в отделении для тихих душевнобольных.
Для душевнобольных! Так мы называем всех, кто слишком явно отличается от нас словами, поступками и мыслями.
Поначалу болезнь проявлялась в том, что жена моего друга стала слишком доброй. Она без конца говорила о милосердии. Милосердие в маленьких дозах — нормальное явление. В каждом из нас найдется щепотка милосердия, а заодно — огромный мешок эгоизма и черствости, что и позволяет нам поступать по воле Божьей и оставаться нормальными, здоровыми людьми.
Но любимая жена моего друга испытывала чрезмерное сострадание ко всем обездоленным и несчастным. Она уже не могла оставаться среди нормальных людей… Мой друг рассказал:
«Всегда печальная, она ходила по комнате, ломала руки и вздыхала.
— Хана, что случилось?
— Жалко их… Так жалко!
Тут она начинала рыдать.
— Кого? — удивлялся я.
— Всех. Людей. Всех людей жалко!
Когда ее жалость к человечеству перешла все границы, ее забрали в психиатрическую лечебницу.
Я навещал ее раз в неделю.
Но она не вылечилась. Чем дальше, тем добрей становилось ее сердце. Увидев меня, она сразу же спрашивала:
— Как они там?
— Кто, Хана?
— Эти несчастные… Они не голодают? Не болеют, не умирают?
И начинала что-то искать в карманах.
— У меня ничего нет… Совсем ничего! Милый, одолжи мне немножко денег! — просила она, рыдая.
— Зачем тебе? — спрашивал я, тронутый ее слезами.
— Раздать всем больным. Видишь, сколько здесь больных? — она указывала на тихо движущиеся фигуры в большом приемном покое.
Разумеется, я не мог ей отказать.
— Спасибо, спасибо тебе, — шептала она. — Ты такой добрый!
Болезнь прогрессировала. Вскоре к доброте прибавилось обостренное материнское чувство.
Сначала я должен был приводить к ней нашего трехлетнего малыша, которого она родила, еще когда была здорова, а теперь я растил его один. Но вскоре она стала со слезами умолять, чтобы я привел старшего сына.
— Какого сына?
— Лейбеле, — отвечала она, глядя на меня большими, испуганными глазами.
Лейбеле — это наш первый ребенок, он умер несколько лет назад, еще до ее болезни.
Я боялся напомнить ей о его смерти и все тянул, каждый раз обещал, что приведу его на следующей неделе.