В конце концов Луи-Эдмон проживёт много лет после составления этого завещания. Он увидит женитьбу Люсьена и даже рождение Саша. Итак, мы знаем, что к тому времени всё было упорядочено как следует, и что Луи-Эдмон признал этих детей своими, избегая тем самым пресловутых обращений к Хранителю печати.
Кто был отцом Люсьена? Кем была его мать? До настоящего времени это нам неизвестно... Но маловероятно, что Люсьен был действительно родным сыном Луи-Эдмона, хоть и признанным таковым впоследствии. Скорее можно утверждать, что Люсьен, как Эдмон, так и Валентина не его дети по крови, но они могут быть детьми одной из женщин (по крайней мере Люсьен и Эдмон), с которой зажиточный торговец «создал семью».
Во время бракоразводного процесса Рене претендовала и получила опеку над обоими своими сыновьями под предлогом, что их отец, артист, не может заботиться о них как следует пополудни во время репетиций и вечером, во время представления. Но вот их мать, воспользовавшись возвращением Люсьена в Париж (и, конечно же, репутацией и адресной книгой её бывшего мужа...), в свою очередь начала карьеру актрисы в 1890 году под именем Рене де Понтри (Renée de Pontry) (ловкое сочетание имён Пон-Жест и Гитри!). Именно в «Menus-Plaisirs» (Théâtre Antoine - Simone-Berriau) она играет в «Девушках из мрамора» («Filles de marbre») в том году. Затем будет «Преступление Жана Мореля» («Le Crime de Jean Morel») в Théâtre du Château-d'Eau в следующем году. Её также можно было увидеть в «Страсти» («La Passion») и даже в «Мишель Строгофф» («Michel Strogoff») по пьесе Жюля Верна, (написанной по его же роману), в «Шателе» («Théâtre du Châtelet») в ноябре 1891 года в роли Сангаре.
До 1900 года у неё не было проблем с получением второстепенных ролей, но с тех пор как она, к сожалению, заболела туберкулёзом, ей пришлось прекратить всякую профессиональную деятельность.
С момента возвращения из России Саша страстно рассказывал ей о часах, которые он провёл за кулисами Михайловского театра, наблюдая за игрой отца. Поэтому Рене, внемля его просьбам, начинает водить его в разные театры, где она выступает, чтобы он мог удовлетворить свою страсть. Но понимала ли она, что в парижских театрах, в отличие от таковых Санкт-Петербурга, ребёнку было скучно до того, что он засыпал.
Становится очевидным, что его интересует только игра и роли, которые играет его отец... Очень скоро, проявив немного настойчивости, он получает материнское разрешение ходить, хотя бы раз в неделю, в «Одеон», смотреть, как играет отец. Когда на вершине славы кто-нибудь из его друзей или журналист попросит его вспомнить пьесы, которые он видел ребёнком, он мог часами описывать каждую роль, которую играл отец, перемежая рассказ тысячью рассказов из той жизни. Но, когда речь шла о матери, он признавался, смущаясь: «Я не помню своей матери на сцене, разве что я видел её в "Мишель Строгофф", но настолько смутно...»
На горизонте замаячило возвращение в школу, и настало время принять решение относительно Саша. Его зачислили в частное учреждение, которых так много существовало в тогдашнем Париже. Эти школы в большинстве своём назывались именем их владельца, который был и директором, а зачастую главным или даже единственным учителем. Своеобразный наставник для совсем небольшой группы детей зажиточных буржуа. Обычно занятия проходили в скромной обстановке, немного грязной и иногда сумбурной, но учитель был всегда серьёзен и терпелив.
Сын Люсьена начал свою школьную «карьеру» у мсьё де Сен-Анж-Ботье (M. de Saint-Ange-Bautier), на улице Сен-Фердинанд, дом 15, в XVII округе. Хозяин был с совершенно незапоминающейся внешностью, немного грустный, но очень добрый. Саша на это не жаловался, но до него не доходили некоторые вещи.
Вернувшись домой, он рассказывает деду свои впечатления, и начинаются расспросы:
— Знаешь, Тату, он спросил нас в понедельник, сколько будет два и два.
— Да, Саша, и что вы ему ответили?
— Ему сказали, что будет четыре.
— Это хорошо!
— Но во вторник он опять спрашивал нас об этом, и ещё вчера, и позавчера! Это печально, он вынужден спрашивать нас об этом каждый день, потому что не может вспомнить, бедняга...
Саша оставался у Сен-Анж-Ботье до сентября 1892 года. Он немного осваивается с чтением, но у него возникают некоторые трудности с письмом, и ещё более со счётом... О, если бы это папа занимался обучением, то он бы уже всё это давно знал.
К тому же ребёнок столкнулся с глупостью своих маленьких товарищей, удивлённых его необычным именем, которые с первого же дня со злобным удовольствием дали ему клички «Барин» и «Сопля» («Pacha», «Crachat»)...