Саша не колеблется ни секунды. Он должен сделать всё возможное, чтобы добиться их освобождения. На следующее утро он связывается с посланником Шлейером (Rudolf August Emil Otto Schleier, посланник посольства Германии в Париже 1940-43 гг. — Прим. перев.), который тщательно следит за антиеврейскими мерами, но не в посольстве Германии, где он не бывает, а в своём доме, поэтому пришлось добыть его домашний номер телефона. Немец приглашает его зайти к нему домой в обычные часы приёма, Гитри пойдёт на встречу, без особого желания. Но ради Тристана, дорогого друга его отца, чего не сделаешь!
Некоторое время спустя Арлетти настояла на том, чтобы она присутствовала на этом приёме, они договорились направиться туда вместе, чтобы защищать дело Тристана.
И вот, они у немецкого посланника. Саша очень напряжён и заявляет Шлейеру в присутствии двух свидетелей, которые расскажут об этом позже:
— Я только что узнал, мсьё министр, что писатель Тристан Бернар, которому семьдесят семь лет, только что был арестован и интернирован в Дранси. Я испытываю к нему не только восхищение, но и непоколебимую привязанность. Вы собираетесь сказать мне, что он еврей. Для меня, мсьё министр, это ничего не значит! Ничего! Поэтому я прошу вас об одном — дать мне возможность занять его место в тюрьме, в Дранси.
Посланник Шлейер, несколько удивлённый серьёзностью тона, просит Саша успокоиться:
— Мсьё Гитри, я не знал об аресте мсьё Тристана Бернара. Я прошу вас поверить мне. Я отдам приказ о его переводе в госпиталь Ротшильд. И я сделаю всё возможное, чтобы вы смогли встретиться с ним уже завтра.
В тот же день Саша предупредил посла Фернана де Бринона (Fernand de Brinon), генерального уполномоченного правительства Виши на оккупированных территориях, адресуя ему личное письмо.
На следующий день Шлейер звонит Саша и сообщает, что Бернар находятся в госпитале Ротшильд. Затем Саша спешит в посольство, чтобы получить пропуск, который позволит ему навестить своих друзей. Он увидит их несколько раз и сообщит ответ Тристана Бернара на свой вопрос о том, нужно ли ему чего:
— Принесите мне шарф.
Восемь дней спустя Тристан и его жена были освобождены.
Они прислали своему другу «пневматичку» (Пневматическая почта или пневматический телеграф. В Париже была с 1868 по 1984, длина 427 км., ею было оборудовано 130 почтовых отделений. На максимуме, в 1945, доставляла 30 миллионов почтовых отправлений в год; рассыльными, теми, кто вручал эти "голубые листки" и "бандероли" адресату, были дети с 14 лет. — Прим. перев.):
«Дружище Саша,
с сегодняшнего полудня мы находимся у Жан-Жака.
Как это приятно быть благодарным, благодарным тому, кого всегда так нежно любил!
Я был очень взволнован, и Марсель тоже, узнав, что ты беспокоишься. Дай нам знать о себе.
Целуем тебя, Тристан».
Одно можно сказать наверняка: Гитри был готов на всё, чтобы спасти старика. Немецкий посланник мог бы даже воспользоваться этим, чтобы шантажировать Саша, потому что тогда было бы легко потребовать от него, чтобы он гастролировал, например, с «Континенталем» («Continental-Films», французская кинокомпания, действовавшая во время оккупации и финансируемая немецким капиталом. — Прим. перев.), или чтобы он согласился позволить играть свои пьесы в Германии в обмен на освобождение его протеже. Хватило ли бы у него тогда сил отказаться?
Никогда, даже если шансы на успех были минимальными, Гитри не отказывался от вмешательства, от попыток улучшить положение своих еврейских друзей. В декабре 1942 года он снова попытался связаться со службами гестапо, чтобы выступить в защиту Теодора Ансбахера (Théodore Ansbacher) и Клода Бернайма. Но это крайне раздражало доктора Кнохена (Dr Knochen), и он отказался встречаться с Мэтром. Теперь перед ним выросла стена. Анри Жаду выдвинет объяснение: «Гестапо считало его евреем. Факт был засвидетельствован при Освобождении».
Саша работал и над кинопроектом, который представлял для него большой интерес тем, что он предложил главную роль актёру Марселю Симону (Marcel Simon), одному из его друзей-евреев. Симон должен был играть роль влюблённого в изящные ремёсла старика, который возродил бы находящуюся в упадке деревушку. Но актёр долго пытался объяснить Саша, что немцы этого не допустят, и что тогда, наверно, он будет арестован первым. Эти аргументы убедили Саша, и он, вместо того чтобы выбрать другого актёра, отказался от своего проекта!
Гитри свободен духом и сохраняет мальчишеский задор, поэтому он с удовольствием придумывает лучшие способы по-своему противостоять немцам. Для этого он решил ещё раз использовать фильм «Наши», немой репортаж, который он снял в 1915 году. Его идея состояла в том, чтобы в августе 1940 года возобновить эти киносеансы в Париже, в театре «Мадлен», перед вечерним представлением своей пьесы «Однажды вечером, когда мы одни». По этому поводу в Париже, под носом у немцев, была отпечатана и расклеена афиша, на которой появилось имя Сары Бернар, и о которой Гитри говорит в комментариях, сопровождающих показ своего фильма: «Вот та, которую я считал своей второй матерью».