За три дня до Рождества он отправляется на улицу Соссэ (Saussaies, где расположено Министерство внутренних дел. — Прим. перев.), где подвергается длительному допросу, проводимому старшим инспектором. Пресса, как всегда, приняла это известие с радостью. И его старые враги не остались в стороне. Сын Люсьена Декава, Пьер, заявляет: «Учитывая его материальное положение, он мог бы остаться в стороне от парижской жизни во время Оккупации. Поскольку его деятельность создавала у колеблющихся впечатление, что нужно смириться со свершившимся фактом поражения и продолжать жить как прежде, этим он оказал стране медвежью услугу». Тем временем Андре Билли объявляет, что уйдет из Гонкуровской академии, если Саша останется её членом.
Немногие друзья Саша всё обдумали и предложили ему принять Мориса Шуманна (Maurice Schumann), который «знает», что Гитри — искупительная жертва чистки:
— Скажите, что я могу сделать для вас?
— Ну, пусть мне дадут то же оружие, которое привело меня в тюрьму!
— Что вы имеете в виду?
— Чему я обязан всем, что со мной произошло? Лондонскому радио, которое довело меня до позорного столба. Поэтому я прошу разрешить мне просто выступить по радио в течение часа. Так я смогу объясниться перед французами!
— Ах, конечно, нет! Ваша стратегия неверна. Сегодня против вас нет никаких обвинений. Поэтому вам не следует вести себя как обвиняемый, который должен себя защищать. Нет, этого не надо делать, и мы этого не хотим!
1945 год закончился так же печально и был ещё тяжелее, чем предыдущий. Саша пережил много предательств. Одно из них он отметит особо: «Среди стольких измен, малодушия, подлости, неблагодарности, вот то, по правде говоря, к чему я по-прежнему испытываю отвращение». Читая «Театральный ежегодник» (Annuaire des théâtres), своего рода справочник парижских театров, в котором каждый директор публикует полную историю своего театра, Гитри обнаружил, что в этом издании 1945 года театр «Матюрэн» польщён тем, что поставил у себя «Ноно»; театр «Мишель» — «Ночной сторож»; театр «Буфф-Паризьен» — «La Pèlerine écossaise, «Помечтаем...», «Жан де Лафонтен»; театр «Пигаль» — «Истории Франции»; театр «Эдуарда VII» — «Моцарт» и «L’Amour masqué». Но ничего, ничего, абсолютно ничего об огромных успехах Саша в театре «Мадлен», которым по-прежнему руководил Андре Брюле (его содиректор, Требор, умер)!
Гитри сравнивает театр «Мадлен» с потаскушкой. Да, он расценивает этот театр, свой театр-талисман, как последнюю из девок. Все его творения, созданные за пятнадцать лет, были для театра «Мадлен», и следует признать, что это было благословением для его владельцев, иначе вряд ли бы он пользовался успехом. В 1933 году Гитри хотел уйти, но судебный процесс помешал ему. Он остался, быстро забыл, а в 1940 году срок действия связывавшего их контракта истёк — и вот, он сегодня забыт, что ещё хуже — от него отреклись!
Средства, полученные от издания своей пьесы «Да здравствует император!» он использует для проведения официального расчёта с Андре Брюле, патроном театра «Мадлен», где была поставлена эта пьеса. В этом издании мы можем прочитать: «Эта пьеса была впервые представлена в Париже 11 мая 1941 года в театре, которого для автора больше не существует».
На этот раз, 4 февраля 1946 года, судьёй был официально назначен Рауль. Этому судье уже приходилось расследовать одно из самых громких дел, связанных с чистками, дело Анри Беро, одного из самых известных французских журналистов, талантливого полемиста, но сильно настроенного против англичан! Обвинённый в связи с врагом, Беро предстал перед судом в декабре 1944 года и был приговорён к смертной казни! (Henri Béraud, 1885-1958, в 1945 году за сотрудничество с нацистами был приговорён к смертной казни, позднее заменённой на пожизненное заключение, в 1950 году был освобождён по состоянию здоровья. — Прим. перев.).
Вот написанный им портрет судьи Рауля, поразительно напомнивший ему героя одной из своих книг — Шамбара-судью, обвинителя короля Луи-Филиппа: «То же скрытное и неспокойное лицо, тот же неуловимый и как бы обращённый внутрь взгляд. С первых же слов я увидел этот тонкий, нервный, строго горизонтальный рот, не привыкший улыбаться. Ничто не было для меня более знакомым, чем эти крайности голоса и жеста. Что касается характера этого человека, его притворной сухости, его резких выпадов, его расчётливого молчания [...], судья Рауль, я думаю, был честным человеком».