В большинстве случаев слишком довольный тем, что нашёл своё маленькое чудо, Саша, если он не может тут же отправиться к ней, тотчас отвечает ей короткими пламенными сообщениями, чем-то сильно напоминающими диалоги его пьес: «Ты говоришь мне, что любить — это хорошо, и ты совершенно права. Это божественно хорошо. Это одна из причин жить. И ты совершенно права, что не стесняешься меня. Давай! Иди вперёд всем своим маленьким сердцем, всем своим маленьким существом. Никто лучше меня не сможет никогда оценить твою молодость и твоё изящество, дышать тобой, восхитительным ароматом, которым я дополнил свою жизнь!»
Иногда Ивонн продолжает писать, к тому же довольно неуклюже, и лишь чтобы поделиться с ним своими тревогами. Саша обещал ей не только новую жизнь, но и новую карьеру! Всё это кажется таким прекрасным, настолько доступным, что внезапный страх заставляет его усомниться во всём: в ней, в себе, в этой истории, которая обещала быть такой яркой. Потом к Саша приходит письмо от этой девчушки: «Ну так постарайся не меняться, чтобы не сделать мне больно. Ты хорошо знаешь, не так ли, Пупсик, что мне будет очень плохо. Ты позволишь мне тебе довериться? Мой милый Пупсик, постарайся, я тебя умоляю, постарайся быть моим. И пишу я тебе не смешные вещи, и плохо, и я делаю ошибки. Может, поэтому ты мне и не писал? Извини. Прижмись ко мне. Обними меня покрепче. Ах! Если бы ты был здесь. Только люби меня, забудь о том, что ты далеко. Всё, что я от тебя хочу — целуй меня. Твоя маленькая Вон».
Конечно, всё в итоге утрясётся! А Саша, этот утончённый, культурный молодой человек, так хорошо владеющий французским языком, тронут орфографическими и грамматическими ошибками, неуклюжими и детскими формулировками этих посланий. Но он любит её, а любовь не имеет ничего общего с грамматическими оборотами. Только одно раздражает его в высшей степени — привычка, которую Ивонна взяла, когда их роман стал очень серьёзным, называть его нелепым прозвищем «Пупсик», «Мой милый Пупсик», «Мой дорогой Пупсёночек»... В интимной обстановке это можно было бы понять, но открыто, когда Саша вернулся на Вандомскую площадь — не к своему отцу, а к известным ювелирам, чтобы выбрать в компании своей будущей жены какие-нибудь украшения, он вздрагивает, как и другие клиенты, и персонал, когда кристально чистый голос соловья раздаётся по магазину: «Роххх! Ты с ума сошёл! О, спасибо, мой милый Пупсик!»
«Милый Пупсик» её отчитал и решил заняться развитием её вкуса. Саша захотел обставить квартиру на улице Шеффер антикварной мебелью. Поэтому он начал свои уроки с похода по антикварным лавкам, чтобы выбрать с Ивонн мебель и другие вещи, которые составили бы их новую маленькую вселенную. У Саша великолепный, достаточно классический вкус, несмотря на некоторую увлечённость китайскими мотивами или другими изящными безделицами, иногда чересчур экзотичными. Но тогда это было веяние эпохи.
Одевал он свою новую спутницу в наиболее известных домах моды. Саша дотошен в мелочах, и последнее слово всегда остаётся за ним, а сияющая от счастья Ивонн позволяет ему себя баловать. Одно только кажется ей странным — во всех магазинах он открыто обсуждает цены, требует скидок, отчаянно торгуется... А заплатить по счетам он может соизволить с опозданием на несколько недель или даже месяцев! Эту привычку (хорошую или плохую) он приобрёл в молодом возрасте и сохранит её на всю жизнь.
Первые шесть месяцев этого нового 1917 года Саша проводит, устраивая свой быт. Ни война, с каждым днём всё более жестокая, ни его театральная деятельность, кажется, не могут вывести его из этого упоительного состояния... Надо сказать, что у него наконец-то есть всё, о чём он мечтал — самая прекрасная профессия в мире и самая прелестная женщина Парижа. Слава и любовь символизируют эту пару, о которой много говорят на улицах столицы, и которая заставляет немного помечтать в эти суровые зимние месяцы. Саша купается в счастье. Он весёлый, беззаботный, обаятельный, он шутит и смеётся надо всем... Он открыто жизнерадостен и даже находит время для написания нескольких удивительных маленьких вещиц, потому что лучшее у него получается лишь во время крайнего несчастья или безмерного счастья.