Это заставило Люсьена прийти на помощь сыну, приняв решение возобновить «Le Tribun» в театре «Эдуарда VII».
Окончательно выздоровев, Саша вернулся в марте в Париж на репетицию своей новой пьесы «Мы играем не для развлечения» («On ne joue pas pour s’amuser»), которую он предназначил для отца и Ивонн: новая история, действие которой разворачивается в театральной среде и повествует о приключениях новичка, который, не добившись успеха, открыл для себя любовь... Довольно современная работа, в которой Мэтр рассказывает о трудном, порой, совмещении для влюблённых любви и профессии и, как отмечает Анри Биду: «Неудача почти всегда влечёт за собой потерю привлекательности. Чтобы сохраниться, любовь нуждается в восхищении. Современный мир, который всё больше и больше связан с работой, как для женщин, так и для мужчин, будет сталкиваться с конфликтами любви и самолюбия между любовниками, супругами, угасанием привязанности и даже разрывами, происходящими из-за случайностей карьерных устремлений, когда пару будут составлять два трудящихся существа».
Премьера состоялась 26 марта, если Люсьен и выглядел немного уставшим, но пока всё шло как надо — до 9 мая.., когда Люсьен съел за один присест сотню бургундских улиток. Десятого он внезапно почувствовал себя плохо. Тиролуа (Thiroloix), семейный врач Гитри, диагностировал риск развития перифлебита, предписал своему пациенту постельный режим и просил его постараться заснуть. Участие в спектакле было, естественно, исключено!
Саша ужасно переживает, тем более, что через несколько дней болезнь отца осложняется проблемами с сердцем... Тиролуа упросил известного кардиолога прибыть к Гитри. Когда обследование было завершено, консультант отвёл своего коллегу и Саша в сторону и без обиняков заявил им:
— Можно ожидать, мои бедные друзья, что конец может настать в любой момент!
С камнем на душе, понимая, что отец больше не сможет вернуться на сцену, Саша смиряется с тем, что уже 16 мая его заменит Анри Краусс (Henry Krauss).
Люсьен, поняв, что скоро придёт его конец, немедленно отдаёт последние распоряжения. Его предчувствие подтвердилось 25-го, когда Тиролуа сообщил Саша:
— Нога вашего отца полностью охвачена отёком. У меня не осталось никакой надежды. Мужайтесь, Саша. Я считаю, что его дни действительно сочтены.
В последующие дни улучшений не наблюдалось, тем более что Люсьен больше не хотел, чтобы его лечили. Однако, 30-го числа он снова согласился на процедуры Тиролуа и даже планировал отпуск с сыном. Решено — они проведут летние каникулы в Рюэй или Везинэ (Vésinet). Неожиданно почувствовав себя лучше, Люсьен даже пригласил Саша и Ивонн на следующий день пообедать перед их отъездом в театр.
Как только они прибыли на авеню Элизее Реклю, верная Элиза сообщает Саша:
— Мсьё, ваш отец поднялся. Он встал!
Мгновения на то, чтобы подняться на этаж, и Люсьен принимает их в распростёртые объятия:
— Ах, дети мои, я чувствую себя определённо лучше! Я даже хотел сделать вам приятный сюрприз, надев смокинг на обед!
В конце трапезы Люсьен просит принести шкатулку, где хранились его драгоценности. Он обращается к сыну:
— Эта булавка для галстука была мне подарена императором России, твоим крёстным отцом. Но я предупреждаю тебя, что этот большой сапфир не настоящий.
— Но что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Я просто так тебе это говорю...
Пришло время отправляться в театр. Саша решил вернуться после окончания представления, чтобы поцеловать отца. Когда он приехал, Люсьен спал.
Опустившись на колени возле его кровати, он разглядывает его спящего. Внезапно отец проснулся:
— У вас был хороший сбор?
— Да, почти полный.
— Это хорошо, очень хорошо. — И в тот момент, когда Саша выходил из комнаты, Люсьен, думая о многочисленных планах сына, о которых он не переставая говорил, обращается к нему шёпотом: — Поставь «Моцарта»!
На следующий день, в то время, когда Саша находился в Везинэ, подыскивая подходящее место на лето, Люсьен, почувствовавший себя определённо лучше, ближе к 16-ти часам просит, чтобы ему подали обед. Он опорожнил полную салатницу картофеля, как вдруг стал задыхаться. Тиролуа был срочно вызван к больному, который испытывал страшные мучения. Доктор сделал больному последний укол. На вдохе Люсьен прошептал: