Спустившись по лестнице, я протянул Саше руку.
— Постой, я тебе дам телефон Стегая, — сказал он.
— Ты с ним встречаешься?
— Очень редко… Сейчас не до этого, сам понимаешь.
Он назвал номер телефона и, предупредив, что если наши поиски не увенчаются успехом, я должен вернуться к нему, пожал мне руку. Мы с мамой вышли на улицу.
Накрапывал дождь. Рядом, шелестя по мокрому асфальту, промчалась машина. Издали, из радиорепродуктора, доносился бодрый голос диктора, читавшего очерк о жизни в освобожденных районах:
«Когда немецко-фашистские захватчики были выбиты из Бобруйска, город представлял из себя груду развалин. Люди жили в подвалах, многие ютились в сырых землянках…»
Я вспомнил про Наташу, и собственные заботы вдруг показались мне мелкими и ничтожными. Кто знает, может быть, и Наташа эти годы жила в каком-нибудь подвале… Где-то она сейчас? Доведется ли нам снова свидеться?
— Мама, давай позвоним Стегаю.
— Ты же, кажется, не дружил с ним.
— Все равно, давай позвоним.
Мы перешли улицу у Второй градской больницы, отыскали телефонную будку. Номер был занят. Подождав с минуту, я позвонил еще раз.
— Скворцов? — спросил повзрослевший сиповатый голос Мишки. — Какими судьбами?
— Приехал учиться в институт, да вот жить негде.
В трубке что-то щелкнуло, потом послышалось:
— Плюнь ты на институт — подохнешь с голоду… Ехай лучше ко мне, я тебя устрою в нашу артель. Что? С матерью? Тем лучше, ехай. Посидим, побеседуем, у меня еще есть с полбутылки. И ночевать оставлю, место найдется.
В голосе Мишки чувствовались нотки того самодовольного превосходства, которое меня всегда отталкивало от него. Поблагодарив, я повесил трубку.
— Приглашает? — спросила мать.
— Да, но к нему не поедем.
— Надо же нам хоть переночевать где-нибудь?
— Можно на вокзале.
— Нет, уж тогда поедем в Лосиноостровскую, там переночуем, а завтра посмотрим.
В загородном общежитии юридического института нам внезапно повезло. Комендант, пожилая словоохотливая женщина, пригласила нас в свою комнату. Мы поужинали из своих дорожных припасов и легли спать — я на сдвинутых вместе стульях, мама на кушетке. Засыпая, я твердо решил на худой конец остаться в этом общежитии, но института не бросать.
Утром мама сказала:
— Поедем к Савеловскому вокзалу, мне дали один адрес.
Мы постояли минут двадцать в переполненном вагоне электрички, потом, сойдя в Москве, перешли в трамвай и качались в нем около часа, пока доехали до Савеловского. Затем пошли пешком, поминутно справляясь у прохожих о Квесисской улице.
— Ну и Москва! — то и дело восклицала мама, перебираясь вместе со мной через какие-то канавы.
Отыскав Квесисскую улицу и нужный нам номер дома, мама остановилась. Я почувствовал, что она колеблется, и спросил, в чем дело.
— Это же рухлядь, а не дом, — сказала она. — Гнилой, перекошенный, врос в землю по самые окна.
— Не забывай про войну, мама, — сказал я тихо и тронулся вперед.
Хозяйка квартиры, старушка, прочитав записку, с которой нас направила к ней женщина-комендант, заявила, что у нее сегодня уже были два студента, но она им отказала: самой тесно.
— Мы вам хорошо заплатим, — пообещал я.
— Да ведь и те не бесплатно просились, — с улыбкой в голосе сказала хозяйка и предложила присесть.
— Ну, решайте, Анастасия Ивановна, — сказала мама. — Если нет, нам надо возвращаться.
Хозяйка вздохнула, пошуршала какими-го бумажками и опять вздохнула, притворно, как мне показалось.
— Ладно, где наша не пропадала. Если бы не просила сестра, не согласилась бы ни за что… Четыреста пятьдесят целковых.
— Что вы, Анастасия Ивановна, за одну койку? — спросила мама.
— А как же? По нонешним временам это недорого.
— Мы столько платить не можем.
После долгих переговоров Анастасия Ивановна все-таки уступила пятьдесят рублей и, сразу став приветливой и доброй, показала мое место.
Это был угол, отгороженный от остальной части комнаты большим буфетом и ситцевой занавеской. Там стояли узкая железная кровать и тумбочка.
— Спасибо, мама, — сказал я, когда мы остались одни.
Остаток дня мы посвятили тому, чтобы познакомиться в дорогой в институт и с самим институтом. Мне надо было многое запомнить. Когда вернулись снова на Квесисскую, мама разобрала мои вещи, переговорила о чем-то наедине с хозяйкой, затем, крепко поцеловав меня на прощанье, уехала на вокзал — ей нужно было поспеть к началу завтрашних занятий в школе.