И вдруг все внутри затихает. И в голове затихает. Как будто все эмоции, все реакции, все мысли истощились, и мне нечего больше предложить ни Кейлину, ни себе самой.
Я слышу его крики в коридоре, слышу, как он колотит в дверь.
– Иди. Иди? Иден! – Бам, бам, бам. – Открой эту чертову дверь! – Он дергает дверную ручку, пытаясь войти. – Иди, с тобой все в порядке? Иди, хватит!
Я ничего не отвечаю. Ничего не делаю. Ничего не чувствую.
– Пожалуйста, Иди, – тихо, почти печально произносит брат. – Иди, прошу. – Я слышу его дыхание – он дышит как-то странно, прерывисто. Но нет, это не просто дыхание… Постепенно до меня доходит, что Кейлин плачет. А я стою на коленях по ту сторону двери, в своей комнате, которая словно находится в другой галактике, и чувствую абсолютную пустоту внутри. Я как будто мертвая. Он еще раз дергает ручку, а потом наступает тишина. Я лишь слышу, как закрывается входная дверь, а потом под окном заводится его машина.
Я пропускаю спектакль под названием «семейный ужин», где мы играем роли любящей нормальной семьи – увы, у меня нет дублера. Сыграв свои роли заботливых матери и отца, мама с папой отправляются спать, а Кейлин (в роли правильного, внимательного старшего брата) выманивает меня из комнаты лучшим блюдом на земле. Это знаменитый пицца-сандвич Кейлина Маккрори, рецепт которого содержится в названии: бутерброд с начинкой для пиццы. Соус, тонна тертого сыра, пепперони и грибы, черные и зеленые оливки, и все поджарено в бутерброднице до идеальной золотистой маслянистости. Невозможно вкусное, проверенное временем лакомство, которое никогда его не подводило. Вот и на этот раз я не могу устоять.
Мы до ночи не спим, совсем как в детстве. Уменьшив громкость телевизора, передразниваем актеров рекламных роликов, смотрим жуткие клипы 1990-х и искренне смеемся над дурацкими детскими мультиками. А когда я засыпаю на диване, Кейлин укрывает меня старым, колючим, пропахшим пылью, но очень теплым одеялом из чулана в коридоре. Хотя бы временно между нами мир.
На следующий день я встречаю Джоша в школе. Вид у него не очень – фиолетово-зеленый фингал под правым глазом, левая скула поцарапана, а синяк на челюсти уже успел пожелтеть. Увидев, что я иду навстречу, он пристально смотрит на меня, как будто я что-то говорю, а он вслушивается. Я собираюсь сказать, что то, что сделал мой брат, не имеет ко мне никакого отношения, а то, что сделали его друзья, не имеет никакого отношения к нему. Я собираюсь извиниться. Помириться. Мне даже хочется сказать ему, как я соскучилась, как я хочу, чтобы мы снова были вместе, на этот раз по-настоящему. Я правда хочу сказать ему все это. Правда.
Но тут рядом с ним возникает его друг из баскетбольной команды и ухмыляется, глядя на меня. Сложив руки рупором, беззвучно шепчет: «Шлюха». И толкает Джоша локтем в бок. Лыбится и смотрит на него, потом на меня и снова на него. Я останавливаюсь. Жду, как Джош отреагирует. Его дружок тоже ждет. «Только не смейся, только не смейся, прошу», – повторяю я про себя.
Я почти не слышу его голос – в коридоре шумно, как в джунглях, – но вижу, что он повернулся к своему приятелю и гневно смотрит на него, а его губы произносят: «Прекрати, ты ведешь себя по-идиотски». Его друг в смятении, он, кажется, сердится – да, он зол на меня. Зол как черт. Он удаляется, поджав хвост, как бешеный пес.
И тут на сцене возникает красивая брюнетка в миниюбке и обтягивающем свитере, необъяснимо загорелая среди зимы; ее пальчики с ноготками, покрытыми французским маникюром, переплетаются с пальцами Джоша. Она встает на цыпочки и целует его в щеку; ее улыбка истекает медом. Видимо, это моя замена – и, несомненно, лучшего качества. Как очаровательный породистый котенок, она трется носом о его плечо, но когда поворачивается ко мне, ее милая улыбка превращается в хищный зубастый оскал. И это пугает меня больше, чем шепотки за спиной; пугает почти так же сильно, как тайные засады после школы.
Кажется, я ненароком заступила за невидимую, но вездесущую бархатную ленту. Даже Джош не в силах противиться жестокой школьной иерархии. Он открывает рот, как будто хочет что-то сказать, позвать меня, как будто ждал случая поговорить со мной, как ждала и я. Но, вспомнив порядок вещей, осекается и поворачивается к девчонке, прицепившейся сбоку. Поговорить нам не суждено. Я надеваю свою новую маску – маску «со мной лучше не связываться» – и просто ухожу.
Часть третья
Старшая школа. Год третий
– Помнишь план, да? – спрашивает Мара. Мы въезжаем на бензоколонку на ее новой старой машине. На шестнадцатилетие отец отдал ей свой обшарпанный коричневый «бьюик». Я эту колымагу с детства помню. На самом деле, это подарок из чувства вины: компенсация за то, что он такой никудышный папаша и все время отменяет свои отцовские выходные, чтобы побыть с новой подружкой.