– Спасибо за заботу, – огрызаюсь я, – но я вполне могу позаботиться о себе сама.
– Иди… – Уголки ее губ ползут вниз. Я знаю, что это означает: Мара силится не заплакать, но это может произойти в любую минуту. – Мне не нравится, когда ты такая.
– Какая? – грубо бросаю я.
И она не выдерживает.
– Ты не ведаешь, что творишь, и это… это плохо кончится, Иди. – Маре приходится проговорить последнюю фразу очень быстро, до того как она заплачет. – Пожалуйста, послушай меня. Ладно? – Она делает вдох, и я вижу, что ее глаза полны слез и вот-вот потекут ручьем. Сначала одна капля катится вниз, а затем следует целый поток, как дождь по стеклу. Мара плачет. А я разворачиваюсь и ухожу. Вот такая из меня хорошая подруга.
Уже за полночь. На улице валит снег и завывает ветер. А я не могу уснуть. Не могу удобно устроиться на полу. Чертов спальник давно свалялся. Поворачиваю голову и вдруг вижу школьный ежегодник за девятый класс – я подложила его под ножку стола, чтобы тот не качался. Тяну за тонкий корешок, и книга легко вытаскивается. Оставшийся без поддержки стол качнулся вперед.
Я рассеянно пролистываю книгу и натыкаюсь на раздел «Клубы и организации».
Обеденный книжный клуб.
За библиотекарской стойкой сидит мисс Салливан, сдвинув очки на самый кончик носа и приложив палец к губам – тс-с-с! А вокруг нее мы вшестером, по трое с каждой стороны. С ангельским выражением лица мы протягиваем ей красные яблоки. Образцовые ботаны. Идея была моя. Я наклеила на пол полоску малярного скотча, и Стив поставил туда штатив. И антураж с яблоками я придумала. Любой сорт красных яблок – кортленд, империя, гала, макинтош, ред делишес, – но только чтобы на ежегодной фотографии, которую я готовила, не было никаких гренни смит и не дай бог голден. Я даже разослала памятку, чтобы никто не ошибся с сортом и не испортил мою фотографию. Наверное, это и стало началом конца обеденного книжного клуба. Но если бы в тот год проводили конкурс на лучшее групповое фото, обеденный книжный клуб точно бы победил. Я сравниваю оттенки яблок на зернистой черно-белой фотографии: они полностью совпадают. А вот зеленые или желтые яблоки, я в этом уверена, нарушили бы всю композицию.
Внимательно разглядываю снимок. Какие же у всех идиотские лица! Стив с пухлыми щеками, как всегда улыбающаяся Мара, мисс Салливан, подыгрывающая нам, и, конечно, я. С хвостиком и в старых очках. Я улыбаюсь, но это выглядит неестественно из-за выражения моих глаз – мертвых, тусклых, мрачных. Сразу видно, что с этой девочкой что-то не так. Что именно – неясно. Но не хватает чего-то важного, чего-то жизненно необходимого. Это у нее забрали. Возможно, навсегда. Этого больше нет.
Открываю спортивный раздел. Баскетбольная команда, мальчики. Мысли о нем навязчиво крутятся в голове, как будто кто-то все время похлопывает по плечу. С того самого вечера, когда я случайно набрела на его дом. Я пыталась спрятать эти мысли в дальний угол, где им и место, но теперь чувствую, что должна посмотреть. Не могу больше притворяться, что его нет. Особенно когда он так близко. Провожу пальцем по лицам на фотографии. И нахожу его. Фуфайка с номером двенадцать. Джош. Сердце колотится тяжело и быстро, как всегда в его присутствии. Заставляю себя закрыть глаза и перевернуть страницу, чтобы не надо было больше смотреть на него и видеть его имя в списке. Чтобы снова начать забывать о нем и не вспоминать ни разу, пока я жива.
Открываю свой девятый класс и решаю навестить призрак девочки, которой была когда-то. Вот она – между Морин Малиновски и Шоном Майклзом. Все те же очки, все та же прическа. Глупая наивная улыбка на глупом наивном лице. Фотографию сделали в первый учебный день – первый день в старшей школе, когда девочке казалось, что ее жизнь только начинается. Откуда ей было знать, жалкой плоскогрудой дурочке, что ее дни сочтены?
Я завидую ей – этой неуклюжей девочке, не красивой и не некрасивой. Как бы мне хотелось начать сначала. Снова стать ей. Заглядываю ей в глаза, словно в них таится секрет, способ вернуться в то время. Но теперь ее глаза – просто изображение. Девочка двухмерна. И ни о чем не догадывается. Я начинаю улыбаться из-за абсурдности произошедшего; потом прыскаю и качаю головой. А потом начинаю хохотать, и мне приходится зажать руками рот, потому что я очень громко смеюсь. А потом закрываю ладонями глаза, потому что плачу, рыдаю от того, как все это чудовищно, от сожаления, упущенного времени, лжи и невозможности что-либо исправить.
Вот только теперь я уже не могу вспомнить, где закончилась ложь и началась я. Все смешалось. Все вдруг перепуталось, стало серым, неопределенным и пугающим. Я знаю лишь, что в какой-то момент все пошло не так, не по плану. Мой план был стать лучше, почувствовать себя лучше; для этого все средства хороши, думала я. Но лучше мне не стало, я все еще чувствую себя опустошенной и разбитой.