И одинокой. Более одинокой, чем когда-либо.
Иногда эти запретные мысли лезут в голову без предупреждения. Это всегда начинается незаметно – как шепоток, который то ли слышишь, то ли нет. А потом голоса нарастают и постепенно заглушают все остальные звуки. Ты слышишь их и забыть уже не можешь.
А кто-нибудь вспомнит?
А кто-нибудь вообще заметит?
Что, если однажды я просто исчезну?
Что, если однажды все прекратится?
Что будет, если? Что будет, если?
—Иди, – Ванесса открывает дверь, – я уже раз десять просила тебя разгрести снег. Просила вежливо.
Снегопад начался в среду ночью. В четверг отменили занятия в школе, отменили работу – всю жизнь поставили на паузу, и выходные я вынуждена была торчать в четырех стенах с Ванессой и Коннером. В нашем округе запретили пользоваться автотранспортом; все машины погребены под метровым слоем снега, и с каждым часом тот становится все толще.
Мне очень хочется не обращать на нее внимания, потому что она уже раз двадцать мне помешала – не десять, а двадцать раз пристала со своей просьбой. Зачем еще нужны снежные дни? Что плохого в том, чтобы сидеть за столом и притворяться, что делаешь уроки, а на самом деле просто тупить, как и положено в выходной?
Снимаю наушники и смотрю на нее, будто не слышала.
– Что?
– Что ты делаешь? – Она пытается улыбнуться.
– Домашнюю работу. Английский, – вру я.
– Не хочешь сделать перерыв? Отец и так уже слишком долго на улице.
– Так почему не пойдет в дом?
– Иди, я прошу по-хорошему, – жестко произносит Ванесса.
– Да, но какой смысл убирать снег в снегопад? Может, лучше, когда снег кончится? Никто из соседей не убирается. Почему мы должны?
– Нет, почему ты должна – вот что ты хочешь сказать! – Она тычет в меня пальцем и делает глубокий вдох. Она всегда так делает, когда хочет успокоиться. Еще она отступает на шаг назад. Наверное, боится, что снова может влепить мне пощечину. – Я просто не понимаю, – говорит Ванесса более сдержанно, – почему нельзя сделать то, о чем тебя просят? Зачем перечить всему, что я говорю, Иден? Объясни мне.
– Я не перечу…
– Ну вот же, опять! – с упреком говорит она и машет на меня рукой. А потом у нее появляется этот взгляд. Тот, из-за которого ее собеседник должен решить, что все беды мира – войны, голод, глобальное потепление – на его совести. – Вот именно об этом я и говорю.
– Я не перечу! О Господи. Я просто говорю очевидные вещи. Какой смысл разгребать снег весь день, когда можно сделать это всего один раз?
Она всплескивает руками и уходит, бубня под нос:
– Я больше так не могу. Просто не могу.
– Ладно! – кричу я ей вслед, швыряя учебник на стол. – Так и быть, я пойду и буду разгребать снег, хотя ничего тупее придумать нельзя!
Я расчищаю дорожку, ведущую к дому, и когда заканчиваю, чувствую, что промерзла до костей, но меня это бодрит. Оглядываюсь по сторонам, прищуриваюсь, и одинаковые домики, машины, улицы и деревья расплываются перед глазами, а я представляю, что стою в центре безымянного замерзшего пейзажа, который может быть где угодно.
Потом я открываю глаза пошире, поворачиваюсь и смотрю на дом. Снег валит так, что результаты моего труда уже не видны. Машины по-прежнему в сугробах, зато мои руки и ноги теперь отваливаются. Но почему-то Ванессу это удовлетворяет.
– Спасибо, – говорит она, когда я возвращаюсь в дом с сосульками на ресницах.
– Даже не видно, что я чистила.
– Но ведь не в этом смысл, правда? – Она улыбается, облизывает кончик указательного пальца и переворачивает страницу журнала.
– А в чем смысл? – спрашиваю я и вешаю куртку на дверь.
– Смысл чего? – рассеянно произносит она.
– В чем смысл уборки снега?
– О. Ну… – Ванесса отмечает пальцем место, где читала, и отрывается от журнала. Смотрит прямо перед собой, прищуривается, словно думает, как мне ответить. Я стою и терпеливо жду. Но она переводит взгляд на грязные обои, машет рукой у лица, словно отгоняя назойливое насекомое, и снова утыкается в журнал, так и не договорив.
Я иду в комнату, запираюсь, приоткрываю окно и закуриваю. До этого я никогда не курила в доме. Боялась, что они почувствуют запах и я снова их разочарую. Но, кажется, здесь никто ничего не замечает. Мать даже не удостаивает меня ответа.