Но он тут же зажал мне рот рукой, чтобы мать с отцом ничего не услышали. Они и не услышат: часы на прикроватном столике показывают 2:48. Мы оба знаем, что они крепко спят в противоположном конце дома.
Это оказалась не шутка.
Он впился мне в губы, а его пальцы сомкнулись на моем горле.
– Ни звука, ни звука, – шептал он. И я не издала ни звука. Я молчала. Дура, дура, дура.
2:49. Он снял с меня трусы-«недельку» и бросил их на пол. Почему-то даже тогда я еще не поняла, что происходит. Потом он задрал мне ночнушку – мою любимую, с дурацкими спящими собачками, – и я услышала, как порвался шов там, где распустилась нитка. Он задрал мне рубашку до самой шеи так, что я осталась голой – голой и нескладной. И край рубашки затолкал в рот, прямо в горло. Я начала давиться, но он все заталкивал рубашку в рот, все дальше и дальше, пока дальше уже было некуда. Я не понимала, зачем он это делает, пока не попробовала закричать. Я кричала, в этом не было сомнения, но не издавала ни звука. Звук был как из глубины.
У меня получилось высвободить руки, но я не знала, что с ними делать. Я бессмысленно размахивала ими, ударяя куда попало. Дурацкие руки. Его тело было твердым, как стена, шлеп-шлеп ладонями – и я снова прижата к кровати. Где тот прилив адреналина, который якобы наделяет людей сверхчеловеческой силой? Тот, что позволяет старушкам поднимать автомобили и доставать из-под них детей? Мне его не хватило, даже чтобы вырваться. Бессмысленная, глупая попытка.
– Прекрати, – предупредил меня он и прижал мои руки к кровати, впился коленями в бедра, всем весом нажал на коленные чашечки, пока не расплющил меня и мне не показалось, что у меня крошатся кости. Тогда я думала, что это больно. Но я еще ничего не знала о боли.
Он дрожал всем телом. У него дрожали руки оттого, что он пытался меня держать, дрожали ноги, потому что он пытался втиснуться между моих ног, расположиться и сделать то, что даже в тот момент я все еще считала невозможным.
– Черт, – прорычал он мне в ухо – в ее ухо, в ее ухо. – Лежи тихо, а то я… давай уже, а то я… богом клянусь, – выдохнул он.
Мне было все равно, как он закончит свою угрозу, потому что это не могло быть на самом деле, этого не происходило, не происходило, не происходило. Это не могло быть по-настоящему. Это кто-то другой; не я. Это кто-то другой. Я пыталась сжать ее ноги. Я правда пыталась – ноги дрожали от напряжения. Но в 2:51 он их раздвинул.
Каркас кровати скрипит, как ржавые качели, покачивающиеся вперед-назад. Стонет, как дом с привидениями. И что-то разбивается, как стекло. Разбивается внутри тебя, и маленькие осколки этого страшного разлетаются и попадают в вены, а по венам – прямо в сердце. Следующая остановка – мозг. Я пыталась думать о чем угодно, о чем угодно, только не о том, как это больно.
Но вскоре боль отошла на второй план, потому что я испугалась, что могу умереть. Мне стало трудно дышать. Я не могла произнести ни звука и не могла вдохнуть. А он так сильно придавил меня своим весом, что казалось, одно из ребер вот-вот переломится надвое и пронзит легкое.
Одной рукой – только одной – он схватил меня за запястья и завел их за голову. Другой вцепился в горло и сжимал его каждый раз, когда я издавала малейший звук. Эти звуки были непроизвольными: я давилась и задыхалась. Такие звуки издает тело умирающего.
Знал ли он, что убивает меня? Мне хотелось как-то сообщить ему о том, что я умираю.
В какой-то момент я, кажется, перестала сопротивляться. Все уже происходило, уже произошло. Теперь неважно. Просто притворись мертвой. Он зарылся лицом в подушку и каждый раз, когда совершал очередной толчок, такой резкий, его глухие сдавленные стоны и кряхтение проникали в наполнитель из хлопка и полиэстера и окольными путями достигали моих ушей, смешиваясь со звуками моего ломающегося тела и воплями в моей голове.
В 2:53 все было кончено. Он отпустил мои руки. Все закончилось, сказала я себе. Когда он вырвал рубашку у меня изо рта, я закашлялась и стала ловить воздух ртом. Он чуть не задушил меня, но не позволил мне даже откашляться. У меня не было права даже на простые реакции. Он зажал мне рот. Запыхавшись, влажно дыша мне в рот, он выпалил:
– Тихо. Заткнись. Заткнись. Слушай. Слушай. – Он схватил меня за лицо и держал его так, что мне пришлось смотреть ему в глаза. Плаза были те же, что и всегда, но теперь они жгли меня и прожигали насквозь. – Тс-с-с, – шепнул он, убирая прилипшие к моим щекам пряди волос. Они намокли от слез, и он убирал их за уши, гладил меня за ушами нежно, как будто это было совершенно естественно и так должно быть.