Он сжал пальцы.
Сердце стучало в горле.
А мать всё повторяла — тише и тише, сквозь сон:
— …она смеялась… как кукла… сломанная кукла…
Он наклонился ближе.
— Мама… — осторожно, почти шёпотом. — Мам, ты меня слышишь?
Она продолжала шептать, еле разлепляя губы:
— …она смеялась… как кукла… сломанная…
Он коснулся её плеча.
— Проснись. Это я. Джош. Всё хорошо.
И вдруг — она резко открыла глаза.
Он отпрянул.
Но взгляд был… никуда.
Глаза были распахнуты, как у куклы, только в них — пустота.
Не испуг, не злость, не боль.
Отсутствие.
Она смотрела сквозь него.
Сквозь стены.
Будто видела что-то, что Джош не мог представить.
— Мам… — голос у него дрогнул. — Ты меня слышишь?
Медленно, едва заметно, она шевельнула губами.
Он наклонился ближе, снова.
Дыхание её стало поверхностным.
Пальцы сжались на одеяле.
И она выдохнула:
— Она рядом…
Потом глаза моргнули.
И вдруг — стало ясно, что она ничего не помнит.
Как будто всё это было просто сном.
— Джош?.. Ты давно здесь?..
— Я… — он замялся. — Только пришёл.
Она улыбнулась — устало, без памяти о том, что сказала секунду назад.
— У тебя были грязные ботинки… Постели постели аккуратнее…
И снова уснула.
Он остался сидеть.
Потом медленно встал и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.
В коридоре стояла та же тишина, но теперь она давила.
Она давала понять, что знает.
В коридоре было тихо.
Даже часы на стене — старые, с потёртым циферблатом и почти стершимися цифрами — казались мёртвыми.
Только свет ночника тянулся тонкой полосой под дверью в спальню, где мать снова спала. Или делала вид, что спит.
Джош стоял на месте, потом сделал вдох — и пошёл в кладовую.
Дверь скрипнула — как всегда.
Полки, заваленные коробками, старыми скатертями, медикаментами с просрочкой, обрывками жизни.
Он знал, где искать.
Нижняя полка. Коробка из-под обуви с кривой надписью маркером:
"Старое. Не выбрасывать".
Он вытащил её на свет.
Открыл.
Запах — затхлый, пыльный. Внутри — всё вперемешку.
Фотографии.
Старые открытки.
Рецепты, записанные рукой матери — витиевато, аккуратно.
Рядом — счета, справки, похоронные извещения старых соседей.
И в самом дне — потёртая записная книжка.
Красный кожзам, трещины на корешке.
Он сел прямо на пол. Открыл.
Сначала — список телефонов. Всё как обычно.
Но с 30-й страницы начинались странные заметки.
Не дневник. И не письма.
Что-то между — будто обрывки воспоминаний, зафиксированных на бегу:
"…она приходила снова… но я ведь закрывала дверь?.."
"…Джош тогда не понял, но я-то слышала, как она сказала “мы заберём его”..."
"…не говори ему — он забудет. Это безопаснее..."
Он почувствовал, как сжимается в груди.
Кто "она"? Кто "мы"?
Следующая страница — детский рисунок. Вклеенный. Его.
Он вспомнил — пять лет. Машина, солнце, человечки.
Внизу приписка матери — почти неразборчивая:
"Джош сказал, что “девочка из телефона” научила его рисовать руки правильно…"
“Сначала подумала — игра. Но потом… Почему он знает её имя? Лора. Он ведь не мог помнить Лору…”
Он замер.
Пальцы дрожали.
Имя.
Имя.
Он не говорил этого имени матери.
Никогда.
Не мог. Он сам его забыл.
Он захлопнул книжку.
Сел на пол.
И долго просто сидел.
Он вспоминает ещё одну деталь — общий тайник, который был у него и Лоры.
Чердак.
Старые доски поскрипывают под ногами, будто с неохотой принимают его вес. Пыль поднимается туманом, попадая в горло.
Он кашляет, но не останавливается.
Тайник. Он знал, где он.
Когда им было по девять, может — десять, они часто прятались здесь, спасаясь от криков взрослых, от скуки, от холода, от самих себя.
Лора нашла узкую щель за балкой и назвала её их секретом. Джош называл это убежищем от всего, что гнилое.
Он не был здесь лет пятнадцать. И почти забыл, как больно было потом — забыть саму Лору.
Он присел, отодвинул старую коробку с новогодним хламом и поддел ногтем доску.
Щёлк.
Трещина.
Щель открылась.
Внутри — тьма, но не глубокая.
Он нащупал рукой знакомую обивку — кусок ковра, которым Лора когда-то выстелила дно.
И там…
Лежало то, чего он не ожидал.
Рисунок.
Он сразу его узнал.