Никто в лифте не разговаривал. Шахтёры молчали, уткнувшись в лампы на касках. Свет от них вычерчивал на стенах замёрзшие прожилки ржавчины. Здесь не разговаривали. Особенно в ноябре. Особенно после того, как одного парня нашли мёртвым у врубовой машины, с оторванной ногой и открытыми глазами.
Город Рёрус просыпался только к полудню — но под землёй всегда было темно.
И всегда было вчера.
“Каждый день как гвоздь в крышку гроба,” — думал Джош, поправляя перчатки.
Выходя наружу, Джош щурился от серого неба. Свет будто царапал глаза. Снег не шёл, но всё было мокрым: воздух, земля, даже дерево на входе в бытовку. Всё текло, капало, разлагалось.
Когда он вернулся домой, мать не спала, когда он вошёл.
Она всё ещё лежала так же, как и утром: под тремя одеялами, худющая, почти прозрачная. С кислородной маской, с костлявой рукой, сползшей с подушки. Трубка в носу, плевательница у кровати. Шея — как у птицы, вся в пятнах.
Джош сел рядом, проверил капельницу. Пальцы у неё были синие, как чернила. Он аккуратно надел ей очки — не на глаза, а просто на лоб, по привычке — и сел рядом. Телевизор тихо шипел каким-то норвежским ток-шоу.
— Джош, это ты? — спросила она неуверенно.
— Я, мам.
Он не сказал, что её левое веко начало проваливаться внутрь. Не сказал, что из носа опять капала кровь. Она не замечала. Он подтирал платком.
В комнате пахло лекарствами, железом и чем-то сладковатым. Как в морге, вспоминалось почему-то.
На кухне — чашка с застывшим кофе, тарелка с засохшим хлебом, телевизор без звука, с цветными полосами на экране.
Он не включал отопление. Не потому что экономил — просто не имело смысла. Здесь никто не смеялся, не спорил, не пил чай. Молчание растягивалось между комнатами, как паутина.
Каждый день был такой.
Он работал. Она умирала.
Он ел. Она спала.
Он засыпал. Она дышала тяжело, как будто через воду.
Иногда он забывал, какой сегодня день. Иногда просыпался в воскресенье и шёл на работу, как в среду.
Ничего не менялось.
И он даже не знал, хочет ли, чтобы изменилось.
После того как мать уснула — или просто замерла на несколько часов, будто превратилась в куклу — Джош накинул куртку, натянул вязаную шапку и вышел во двор. Воздух был холодный, но не бодрящий. Скорее, влажный и серый, как заплесневевшая ткань. Такой воздух будто застревал в лёгких.
На улице быстро темнело. Зимы здесь были долгие, мутные — солнце вставало неохотно и уходило раньше времени, как больной, которому незачем вставать с кровати. Иней уже лёг тонким слоем на поручни крыльца, на металлическое ведро у стены, на колёса старого велосипеда, припорошенного снегом у соседей.
На крыльце было прохладно. Иней с тонким хрустом крошился под подошвами. Влажный холод пропитывал одежду, словно подбирался внутрь через швы и рукава. Он закурил, не торопясь, глядя, как дым повисает в воздухе, не двигаясь. Здесь никогда не было настоящего ветра — только тусклое, тяжёлое небо, и осевшая на дома тишина.
Через дорогу, чуть в стороне от остановки, к столбу был прикручен старый таксофон. Красный, с облупившейся краской, он больше напоминал старый пожарный шкаф, забытый в переулке. Внутри — паутина, старая, густая, как будто сплетённая из проволоки. От кого она защищала — никто не знал. Наверное, даже пауки не жили тут.
Панель с выцветшими кнопками, половина из которых не нажималась. Провода, по которым давно уже не шёл ток, всё ещё тянулись в землю.
Иногда местные подростки цепляли к трубке банку или обклеивали аппарат стикерами. Сейчас на металле кто-то чёрным маркером написал: "НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ". Ниже, почти стёртая надпись — что-то вроде: "Я знаю, кто ты".
Внизу торчал оборванный провод — будто жилы вытекли из механизма, который уже никогда не оживёт.
Рядом с ним — ржавая урна, искривлённый дорожный знак, и потрескавшийся бордюр, заросший коркой льда. В этом углу города не работало ничего.
Джош помнил, как ещё в девяностых из этого телефона звонили домой школьники, когда автобус опаздывал. Как один из соседей — старик в зелёной шапке — звонил своей дочери в Тронхейм и плакал, прикрываясь воротником куртки. Потом все перешли на мобильные. Таксофон остался. Его забыли. Но никто не трогал — как будто он стал частью ландшафта, вроде столба освещения или ржавой скамейки.
Он не подходил близко. Никогда не подходил. Даже когда был ребёнком — особенно тогда.
Друзья говорили, что если поднести трубку к уху и ничего не говорить, там начнёт кто-то дышать. Очень тихо. Очень близко.
Он не верил. Но и не проверял.