Джош нажал.
Голос Тристана был хриплым, как будто он говорил шёпотом или только что проснулся. Но в нём слышалась тревога — непривычная, жёсткая, почти угрожающая.
— Джош. Слушай меня внимательно. Не пытайся понять, кто это. Не иди туда. Вообще никуда не ходи. Оставайся дома. Закрой все двери. Я приеду. Не звони в полицию. Не говори больше никому ни слова.
Затем, уже тише:
— Если это то, что я думаю... ты не должен оставаться один. Подожди меня.
Сообщение оборвалось.
Джош откинулся на спинку стула.
Сердце стучало глухо, будто изнутри черепа. Впервые за всё это время он почувствовал не только страх — но и тревогу, что за ним может стоять что-то большее, чем просто убийца.
Он посмотрел в окно.
Там всё ещё стоял утренний туман.
И — как ни странно — в нём снова угадывался силуэт того самого таксофона у автобусной остановки.
И Джош подумал:
А что, если я не первый, кто его слышал?
Джош сидел, слушая сообщение снова и снова.
Голос Тристана — сдержанный, как всегда. Но там была нотка, которую он слышал всего пару раз в жизни.
Когда умирают люди. Когда ты не успел.
Он закрыл глаза. И словно провалился назад — в пустыню, под палящее солнце, запах пота, горелого металла и пыли.
Они с Тристаном были в одной группе. Тогда, когда всё ещё казалось, что армия — это порядок.
Они сидели спинами к бетонной стене в каком-то заброшенном доме, снаружи гремели выстрелы, кто-то кричал по рации. У Тристана было простреленное плечо, но он даже не стонал. Только стиснул зубы и продолжал передавать координаты.
— Ты всегда так спокойно всё делаешь, — тогда сказал Джош, обмотав жгутом его руку. — Будто тебя не касается.
Тристан усмехнулся:
— Я просто думаю, как бы сделать так, чтобы ты не сдох. Потому что ты — хуже рации. Кричишь и всё портишь.
Они тогда вытащили троих, сами чуть не остались.
А потом, в госпитале, Тристан сказал:
— Люди думают, что война — это шум. А на самом деле — это момент тишины. Когда ты понимаешь, что больше не человек. А просто… реакция.
С тех пор они держались вместе.
После дембеля Тристан ушёл работать в разведку. Джош — в тень. Шахта, мать, северный город.
Но Тристан всегда был на связи. Даже если молчал годами — появлялся тогда, когда было по-настоящему нужно.
Как сейчас.
Джош открыл глаза. Посмотрел на экран телефона.
"Я приеду."
Если он так сказал — значит, это не просто совпадения и паранойя.
Джош встал из-за стола. Дом был тёмен, как будто прятал что-то в своих углах.
Он включил верхний свет, но лампа в прихожей замигала, и тут же погасла.
Он не стал возиться — пошёл проверять окна.
Все ставни были закрыты. Замки на месте.
Он прошёлся по периметру — сначала на первом этаже, потом поднялся. Окна на чердаке тоже были заколочены — старые доски, ещё с тех времён, когда мать боялась ворон, бьющихся в стекло.
На кухне он проверил ножи. Оставил один — самый тяжёлый — на столе.
Рядом поставил биту. Та же, что хранилась под лестницей с тех времён, когда в округе появились бродяги.
Потом он взялся за уборку.
Не потому что хотел, а потому что нужно было чем-то занять руки.
Промыл пол, протёр пыль с подоконников. Механически, не глядя.
Всё, лишь бы не смотреть на входную дверь.
Не слушать, не слышать.
Периодически он подходил к матери.
Она всё ещё спала. Лоб прохладный, дыхание ровное.
Он накрыл её пледом и поправил подушку, как делал это каждую ночь.
После — зашёл в спальню.
Достал из шкафа старую армейскую куртку.
Пахнущую металлом, кожей и прошлым.
Одел. Заправил рукава. Натянул воротник.
Он не знал, что случится, когда приедет Тристан.
Но чувствовал — эта ночь будет не такой, как остальные.
Джош сел у окна, откуда было видно остановку.
Таксофон висел, как всегда, безмолвный, облезлый, вросший в пространство.
Он не звонил. Но Джош знал — это только потому, что сейчас день.
Ночь — другая история.
Он проверил телефон — Тристан не писал.
Только стрелка карты медленно двигалась на экране.
Скоро.
Шум приближающейся машины прорезал вечернюю тишину, как скальпель по коже.
Не фарами — свет он выключил заранее. Только гул шин по подмёрзшему гравию, скрежет подвески на ухабах.
Джош застыл у окна, не дыша.
Старый внедорожник, покрытый солью и пылью дальнего пути, остановился у его ворот. Мотор заглох, и наступила звенящая тишина.