Джош затянулся сигаретой, смотрел, как лёд медленно затягивает трещины на асфальте. Таксофон стоял, как свидетель чего-то старого, неприятного, стёртого из памяти, но не исчезнувшего. В нём было что-то неправильное — не страшное, просто чуждое. Как будто он остался здесь по ошибке, как шрам, который должен был зарасти.
Дом за его спиной светился тусклым светом лампы в спальне. Мать не звала. Дышала тяжело, размеренно.
Он вернулся внутрь. Положил пачку сигарет на подоконник.
И сел в темноте, не включая телевизор. Просто сел.
И сидел.
Как каждый вечер.
На следующее утро он вышел в магазин. Солнца не было — его и не ждали. Всё утро небо провисало над городом, серое, рваное, как старое покрывало. Джош натянул капюшон и пошёл пешком. До магазина — минут десять, если не смотреть по сторонам.
Улицы были почти пусты. Несколько машин, укутанных инеем, стояли вдоль обочин, как забытые игрушки. Кто-то чистил лобовое стекло скребком, не отрываясь. Дворник в жёлтом жилете лениво гонял метлой рыхлый снег в сторону ливнёвки, в которую всё равно ничего не уходило.
Магазин был на углу — стеклянная коробка с белой вывеской, где одна буква давно перегорела. Табличка "Åpent" висела криво. Дверь звякнула, когда он вошёл.
Тепло ударило в лицо. Запах кофе, хлеба и чего-то дешёвого, пластикового. Он скинул капюшон, прошёл мимо полок. Всё было на своих местах. Масло. Консервы. Сухари. Батарейки. Ничего не менялось — разве что иногда скидка на печенье.
За прилавком, как обычно, сидела Марианна — продавщица лет сорока, в синем фартуке, с туго затянутым пучком и усталым лицом. Глаза красные от недосыпа, ногти обкусанные. Она листала журнал, не глядя. Услышав шаги, подняла голову.
— Доброе утро, Джош, — сказала она, как автомат.
— Утро, — кивнул он.
Он взял молоко, хлеб, пачку сигарет. Подумал, стоит ли брать кофе, но передумал. Всё равно не пьёт — просто греет в руках чашку.
Подошёл к кассе. Она пробила покупки.
— Ну что, как мама? — спросила она.
Он поднял взгляд.
Этот вопрос был всегда. Каждое утро. Один и тот же. Голос у неё ровный, доброжелательный, но пустой. Как будто реплика откуда-то из сценария, который она заучила много лет назад и теперь повторяла автоматически.
— Спит, — ответил он.
— Это хорошо. Отдых нужен, — кивнула она и протянула сдачу.
Они оба знали, что это не разговор. Просто обмен привычными знаками.
Он кивнул.
Она снова опустила взгляд в журнал.
На выходе он задержался. Посмотрел в мутное окно. У автобусной остановки кто-то стоял — фигура в капюшоне. Не двигается. Он прищурился — нет, показалось. Просто рекламный щит.
Он вышел на улицу. Иней под ногами предательски хрустнул. Рука в кармане судорожно сжала зажигалку.
Он не вернулся сразу домой. Пошёл кругом. Просто чтобы пройтись. Чтобы хоть немного отдалиться от больничного света ламп, от тяжёлого дыхания, от бесконечного молчания между комнатами.
Бар находился в подвале бывшего почтового отделения — за углом от магазина, под вывеской "KJELLER'N".
Краска на буквах облезла, "К" почти полностью отвалилась, и теперь вывеска больше напоминала случайный набор символов. Джош помнил, что когда-то здесь было людно — шахтёры собирались вечером, спорили, курили в туалете, кто-то пел пьяные песни. Теперь — как на поминках. Только без тела.
Он спустился по бетонной лестнице. Дверь чуть приоткрылась сама — пружина уже не держала. Внутри пахло алкоголем, старым деревом и жиром. Свет был тусклый, с жёлтым оттенком, как в полупустой гостинице.
Барменом был Рольф, мужчина лет пятидесяти, с круглым лицом и бледной лысиной, блестящей как фарфор. Он вытирал стакан одним и тем же полотенцем уже минут десять — не из чистоты, а из привычки. Музыка играла тихо: старая норвежская эстрада, где мужской голос пел про любовь, которой уже нет.
— Джош, — буркнул Рольф.
— Рольф.
Он сел на своё место — ближе к углу стойки, у стены, где когда-то висела доска с шахтёрскими фотографиями. Сейчас на её месте — облезлый плакат с рекламой пива и дыркой от сигареты.
— Как обычно? — спросил Рольф.
Джош кивнул.
Рольф поставил перед ним бокал — густое, крепкое пиво, горькое, как старые новости. Джош взял, не спеша, и отпил. Глоток обжёг горло. Он посмотрел в сторону — за столиками сидели трое. Один — Виктор, бывший электрик, сейчас безработный, с покрасневшими глазами. Второй — Кнут, вдовец, который почти не говорил. Третий — парень помоложе, чужой. Не местный. Или просто не из тех, кто задерживается в памяти.