Джош взглянул на Тристана.
Тот едва заметно покачал головой. Не лгать — но и не говорить всего.
— Мне… звонили. Иногда. По старому таксофону.
Я не уверен, как… или кто. Но это всегда один и тот же голос.
— Мужской?
— Нет. Девушка. Молодая. Но не ребёнок.
Йоахим записал что-то. Вздохнул.
— Мы не нашли проводов ни на одном из таксофонов. Они мертвы. Вы это знаете?
— Да, — ответил Джош. — Именно поэтому я и испугался.
Полицейский молчал. Потом закрыл блокнот.
— Ладно. Пока это всё. Надеюсь, вы останетесь в городе.
— А если нет?
— Тогда это тоже будет в деле.
Стренг повернулся, направился к выходу.
На пороге он обернулся.
— Джош. Вы точно никого не прячете?
Тот покачал головой.
— Только себя.
Полицейский ушёл так же просто, как и пришёл.
Щёлкнула дверь, скрипнула гравийная дорожка под тяжёлыми ботинками.
Из кухни всё было видно — как он идёт к машине, не оборачиваясь, не спеша.
Йоахим двигался с той выученной неторопливостью, которая бывает у тех, кто привык подходить к чужой правде близко — но не касаться.
Джош стоял у окна, сжав ладони на подоконнике. В отражении стекла — его лицо казалось старше лет на десять.
Тристан всё ещё стоял в углу, как будто охранял границу между домом и безумием.
Он не говорил ничего. Просто смотрел.
Как будто тоже ждал, не развернётся ли офицер на полпути, не заглянет ли снова, не спросит ли:
— А что вы сделали с голосом в трубке, Джош?
Но тот не обернулся.
Сел в машину.
Мотор завёлся с лёгким урчанием, и внедорожник скрылся за поворотом.
Осталась тишина.
Непривычная, после всего. Даже птиц не было слышно.
Только тикали старые часы на стене. Как будто отсчитывали секунды до следующего что-то.
Джош медленно выдохнул.
— Он мне не верит, — сказал он, не отрывая взгляда от пустой дороги. — Я видел по глазам.
Тристан подошёл ближе. Положил руку ему на плечо.
— Зато ты наконец начал говорить вслух.
— И что дальше?
— Теперь они тоже услышали её имя.
Джош закрыл глаза.
А где-то глубоко внутри уже зреет новое подозрение: если все знают имя — значит, игра вышла за пределы его головы.
Шаги.
Тихие, босые. Как будто кто-то пробирался сквозь сон.
Джош и Тристан одновременно обернулись.
В дверном проёме кухни стояла она — мать Джоша, закутавшись в старый вязаный халат, серо-зелёный, как лишайник на старом дереве.
Волосы растрёпаны, глаза прищурены от утреннего света, но взгляд — ясный. Слишком ясный.
— Мам… — Джош хотел было шагнуть к ней, но замер.
Она смотрела на них, как будто видела их впервые. Или — наконец узнала.
— Вы… снова говорите о ней? — прошептала она.
— О ком? — осторожно спросил Тристан.
Она медленно опустилась в старое кресло у стены, глядя не на них, а в никуда.
Голос её прозвучал почти механически — как если бы она читала письмо из прошлого.
— Лора Стадал.
Пропавшая. Затоптанная. Умная, странная. Слишком странная для наших мест.
Слишком… правильная, слишком тихая.
Она всегда сидела одна. Рисовала на полях. Не разговаривала, если не нужно.
Она казалась взрослой в свои двенадцать лет — и это всех злило.
— Мам, ты знала Лору?
— Знала. Все знали.
Ты был тогда слишком мал, Джош. Ты был рядом, но ты не понимал. А взрослые… мы просто закрывали глаза.
Тристан подошёл ближе, но молчал.
— Лору ненавидели, — продолжала мать. — Не за что-то конкретное. Просто… она напоминала им, какими они не были.
Учителя? Они позволяли всё.
Некоторые — подталкивали. Говорили: "Ты же понимаешь, она не как все".
Шёпотом, в учительской. Прямо при детях.
— Что с ней сделали? — спросил Джош.
Мать посмотрела на него. Её глаза были мутными — и в то же время осмысленными.
Как у человека, который давно держал что-то под кожей, и наконец дал этому прорваться.
— Сначала сломали. Потом спрятали.
А потом, когда она исчезла — все молча решили, что это удобно.
Что она сама… исчезла.
Что так — лучше.
Для школы. Для нас.
Для всех.
Джош почувствовал, как по позвоночнику прокатился холод.
— Ты… ты знала, что с ней что-то случилось?
— Я не хотела знать.
Это тоже преступление, Джош. Молчание — такое же убийство.
Тристан выдохнул.
Тяжело. Молча.
Как будто услышал то, чего боялся много лет.
А мать всё смотрела в стену. Словно за ней — всё ещё стояла та самая девочка.
И слушала.
После того как мать замолчала, кухня будто задохнулась.
Тишина стала липкой. Иной. Как будто в ней что-то накапливалось. Не звук, нет — знание.