Джош встал. Медленно. Словно каждое движение теперь требовало разрешения.
— Тристан… — проговорил он, не глядя прямо. — А если всё это… не она?
Тристан поднял взгляд. Осторожный. Слишком осторожный, как у человека, который уже сам додумался, но боялся сказать первым.
— Ты имеешь в виду?
— Не голос. Не куклу. Не звонки.
Они — настоящие, но они… как тень.
Тень чего-то, что уже случилось. Или… кого-то, кто это использует.
Он начал ходить по кухне, будто собирая слова, как улики.
— Все эти убийства. Они чересчур реальны. Слишком грязные, слишком точные.
Убийца не просто убивает. Он знает, куда бить. Он знает, кого.
Значит… он живой.
Он рядом.
Он наблюдает.
Тристан не ответил сразу. Только медленно кивнул.
— И он знает, что мы помним не всё.
— Или боимся вспомнить. — Джош повернулся к окну. — Мы с тобой оба знали Лору.
Ты — как сосед, я — как мальчишка в коридоре.
Но кто-то знает нас лучше, чем мы друг друга.
Тристан прошёлся взглядом по комнате. Потом коротко бросил:
— Кто-то живой.
Кто-то, кто не был в списке жертв.
— Или был… но вычеркнул себя.
Они оба замолчали.
Внезапно — щелчок.
Треснуло дерево где-то на чердаке. Обычный домовой звук — но теперь каждый щелчок, каждый скрип воспринимался иначе. Как шаги мысли в темноте.
— Мы искали призрака, — сказал Джош. — Но, может быть, всё это — фасад.
А за ним стоит кто-то, кто хочет, чтобы мы поверили в Лору.
Чтобы мы потерялись в вине, в страхе, в голосах.
Тристан чуть улыбнулся. Жёстко.
— Кто-то, кто помнит всё.
Они вернулись к старому столу, усталому от времени и множества чужих разговоров.
На его поверхности — пятна от кружек, царапины, старая школьная газета, которую Джош поднял со шкафа.
Он разложил всё, что у них было:
— пожелтевшие фото,
— обрывки старых списков,
— ксерокопии с городского архива,
— несколько сканов протоколов школьных собраний двадцатилетней давности.
Собранные за последние дни, как карта памяти, по которой они теперь шли — почти на ощупь.
— Вот. — Джош ткнул пальцем. — Класс Лоры.
1999 год.
Учителя: Эйгис Моэн, Гретта Сванг, Петер Гринвальд.
Из них двое уже мертвы.
— Гретта — первая жертва, — напомнил Тристан. — Петер — в больнице. Сердечный приступ.
Слишком вовремя. Или слишком странно.
— Ученики. — Джош провёл пальцем по списку. —
Лора Стадал.
Майлин Ховст.
Эрик Стадал.
Йоаким Фальд.
Торбьёрн Хелле.
Янне Кристиансен.
И…
— Подожди, — перебил Тристан. — Вернись.
Эрик Стадал.
Это её брат?
— Да. Он…
Джош нахмурился.
— Переехал сразу после исчезновения Лоры. Больше о нём никто не слышал. Я даже не помнил, что он учился с ней в одном классе.
— Но если кто-то мог знать Лору лучше всех — это он.
— Он исчез. Как вода в снегу.
Тристан поднял другую бумагу — распечатку из полицейского архива.
— Посмотри сюда.
— В деле Лоры Стадал не было показаний Эрика. Ни одного допроса. Ни даже упоминания.
Будто его вырезали. Или он никогда не существовал.
Джош взглянул на снимок класса.
Все дети — с подписями. Все, кроме одного мальчика — на заднем ряду.
Тень, почти вне кадра.
Лицо неразборчиво.
Но…
Что-то в нём.
— Это… может быть он?
— Или кто-то, кто притворялся им.
Или наоборот — он притворялся кем-то другим.
Они оба притихли.
— Он мог всё подстроить, — тихо сказал Тристан. —
Он мог знать, кто обижал Лору.
Кто молчал.
Кто позволял.
— А теперь — заставляет слышать её голос.
В телефонной трубке.
Во сне.
В собственной вине.
На кухне снова зазвенела тишина.
— Значит, не Лора?
— Может быть, и Лора. — Джош отвёл взгляд. — Но не она убивает.
— Тогда кто?
Они оба посмотрели на единственное имя в списке, которое было стёрто, затёрто карандашом, как будто его специально пытались забыть.
— Йоаким Фальд, — прошептал Джош. — Кто ты теперь?..
Они замолчали, когда в доме снова раздался её голос.
— …Йоаким?
Тихо. Словно она не спрашивала — узнавала.
Тристан и Джош переглянулись — и одновременно пошли на кухню.
Мать сидела всё там же, в старом кресле, слегка повернув голову к окну, как будто кто-то стоял снаружи. Но за стеклом была только утренняя слякоть и ни один след на снегу.
— Вы сказали: Йоаким Фальд? — спросила она медленно.
— Да, — ответил Джош. — Ты его знала?
Она не ответила сразу. Губы дрожали. Словно что-то внутри боролось — память с нежеланием, страх с виной.