Он поднял крышку.
Внутри — ничего, кроме одного предмета.
Стеклянная бусина.
Чёрная. Почти зеркальная.
Он помнил её. Это была “глаз-бусина”, как они называли — от куклы, которую Лора когда-то притащила из школы.
Он тогда сказал, что она страшная.
А Лора в ответ прошептала:
— Если её глаз выпадет, она начнёт видеть лучше.
Он не мог дышать.
Внутри коробки, на дне — еле заметный отпечаток пальца, будто кто-то нажал туда, когда закрывал крышку.
Детский.
Маленький.
Джош поднялся.
В доме было темно.
Он вошёл — и не включил свет. Не смог.
Внутри него нарастало чувство, что коробка — не просто отголосок прошлого.
Это приглашение.
Джош медленно поднимался по скрипучей лестнице на чердак.
Коробка с бусиной осталась внизу, но ощущение её веса не покидало руки.
На чердаке пахло пылью, деревянным потом, мёртвым временем.
Он включил переносной фонарь — луч пробежал по старым коробкам, рулонам ткани, крышке от санок.
И вот — старый рюкзак.
Его.
Словно кто-то положил его сверху намеренно.
Он присел, расстегнул молнию.
Там, в пластиковом файле — пожелтевший лист, детский рисунок.
Девочка стоит в лесу.
У неё — длинные чёрные волосы, лицо слабо прорисовано.
За спиной — как будто силуэты. Не люди. Что-то неясное. Пятна.
И надпись сверху — выцветшая, едва различимая:
"Это не я боюсь. Это они должны бояться."
Он закрыл глаза.
Воспоминание.
Школьный коридор.
Запах влажных курток, грязных ботинок.
Он сидит у стены с комиксом, а Лора подходит, садится рядом.
Говорит тихо, почти шепчет:
— У тебя тоже сны, да?
Там, где ты не Джош?
Он смущается. Кивает.
— Тогда ты поймёшь. Если ты тоже видел, как всё гниёт изнутри.
Как они улыбаются, но у всех глаза пустые.
Она выглядит напуганной.
Настоящей.
Сломанной.
Щелчок.
Другое воспоминание.
Позже. Та же Лора — с другой интонацией.
— Ты не должен всё помнить, Джош.
Иногда, если ты не с ними — ты против них.
И если ты молчишь — это даже хуже.
Она смотрит ему в глаза.
Спокойно. Даже чуть насмешливо.
— Я покажу им, каково это — бояться в коридоре.
Миг.
И снова она — на лестничной клетке школы.
Плачет.
Просит не оставлять её одну.
Говорит, что слышит чьи-то шаги ночью в классе. Что дневник кто-то читал.
Что они следят.
— Джош… ты ведь мой друг? Правда?.. Ты ведь скажешь, если… если они придут за мной?..
Глаза Джоша раскрываются.
Рисунок перед ним снова.
Но теперь девочка на нём — улыбается.
Слабо. Уголком рта.
Почти как на старом фото — но не Лора.
И он не знает больше, что страшнее:
что она была жертвой,
или что она перестала ей быть ещё до исчезновения.
Треск.
Не сильный — не шаг, а как будто предшаг.
Старое дерево скрипит под весом ничего, но Джош оборачивается.
Фонарь рисует причудливые тени на наклонной крыше.
Старая кукла на полке — с отломанной рукой — кажется, повернулась.
Или так падает свет?
Он стоит неподвижно, прислушивается.
И вдруг возникает мысль — а если кто-то здесь давно, просто ждал, пока он поднимется?
Пот медленно стекает по спине.
Он снова поворачивает фонарь.
Никого.
Только узкое окно, выходящее на задний двор.
И за этим мутным стеклом — движение.
Он подскакивает к окну. Там — улица.
Пустая.
Но следы на снегу.
Чёткие. Недавние. И… одиночные.
Кто-то стоял. Прямо под окном.
Смотрел.
И ушёл, не оставив второго ряда следов.
Только вход.
Никакого выхода.
Он сбегает вниз по лестнице, проверяет дверь. Заперта. Все окна закрыты.
Он смотрит в зеркала — слишком долго, почти надеясь увидеть кого-то не себя.
Но отражение — его. Только взгляд… чужой.
Серый. Пустой.
Как у тех, кто вспомнил больше, чем хотел.
Позже, в ванной, он включает воду — лишь бы заглушить мысли.
Но даже там, в шуме крана, слышится фоновое:
— Джош… не оборачивайся…
Он хватается за раковину, дышит рвано.
Может, это просто напряжение. Переутомление. Недосып. Работа в шахте, мать, воспоминания…
…или я сам?
Словно в подтверждение, за стеной раздаётся лёгкий щёлк.
Старый выключатель.
Он идёт проверить.
Пусто.
Но рядом с телефоном на кухне — листок бумаги.
Он не помнит, чтобы оставлял его.