Никто не говорил. Только покашливали. Бокалы стукались о стол. Телевизор в углу показывал спортивную хронику без звука.
Всё здесь было будто запаянным.
Как витрина без выхода.
Всё живое отсюда уехало. Остались только те, кто почему-то не смог — или не захотел.
— Как мама? — вдруг спросил Рольф.
Не глядя, не с интересом. Просто вброс, как монету в автомат.
— Всё так же, — ответил Джош.
— Жаль, — кивнул Рольф и снова принялся вытирать стакан, хотя тот уже блестел.
Джош пил медленно. За окнами давно стемнело. Ему не хотелось возвращаться. Но и оставаться — тоже. Он вдруг почувствовал себя призраком среди других призраков. Их мало, но они никуда не делись. Просто медленно выцветали, пока город сам не забудет, что они были.
Он допил. Оставил деньги на стойке, встал.
— Увидимся, — сказал он.
— Конечно, — ответил Рольф, но не поднял головы.
Джош вышел на улицу. В воздухе пахло холодом и металлом.
После бара он не пошёл домой.
Прошёл мимо перекрёстка, свернул на заднюю улицу, где асфальт давно треснул, и теперь его залатали гравием и грязью. Между двумя домами из чёрного камня, за гаражными воротами, в переоборудованном складе, теплилась жёлтая лампа.
Старая мастерская.
Здесь собирались те, кто ещё умел работать руками — и не спился.
Джош зашёл без стука.
Изнутри пахло горелым деревом, мазутом и кофе. Настоящим — не магазинной бурдой.
Внутри было тепло — от самодельной печки, в которую кто-то недавно подбросил щепу. Под потолком висел кривой радиоприёмник, из которого шёл бубнёж ведущего и скрипучие мелодии.
На верстаке лежал разобранный мотор. В углу кто-то крутил шуруповёртом.
— О, смотри-ка, мёртвый воскрес, — сказал кто-то.
— Заткнись, Вигго, — отозвался второй голос. — Не ты ли сам Джоша звал помочь с рыбой?
Вигго — сутулый, в чёрном свитере и вечно грязных перчатках — усмехнулся.
— Да я пошутил, пошутил.
— Джош, будешь кофе? — спросил третий, Харальд, пожилой, но жилистый, с лицом как из высеченного дерева.
— Давай, — коротко кивнул Джош.
Он сел на ящик с инструментами. Спина заныла. От привычки — или от усталости, которая больше не проходила.
— Как мать? — спросил Харальд, разливая кофе по жестяным кружкам.
— Всё так же.
— Сильная была женщина.
— Была, — отозвался Джош и взял кружку.
На стене висели старые фотографии — город тридцать лет назад, шахта в полный рост, молодые лица. Некоторые умерли. Некоторые спились. Некоторые, как он, просто остались.
— Видел нового, кто в дом Мёлле въехал? — спросил Вигго.
— Нет, — ответил Джош.
— Какой-то тип. Без акцента. Говорит мало. Уборщица сказала, что у него руки как у мясника.
— Ты и сам на мясника похож, — буркнул Харальд.
— Я по крайней мере здороваюсь, — огрызнулся Вигго.
— Может, человек просто не хочет знать никого, — сказал Джош. И сам удивился, как спокойно это прозвучало.
— Звучит, будто ты его защищаешь, — усмехнулся кто-то.
Он не ответил. Просто пил.
В мастерской было хорошо тем, что здесь никто не лез глубже. Каждый жил в своей дыре, но когда встречались — говорили только о внешнем. Болты. Трубы. Рыба. Электричество. Цены на топливо. Кто помер. Кто сломал руку.
И этого хватало.
Он посидел ещё минут десять, выслушивая чьи-то рассуждения о замене моторного масла, а потом встал.
Кружку поставил на верстак.
Харальд кивнул.
Остальные — кто-то кивнул, кто-то не заметил.
Уходил — как призрак.
И возвращался — тоже.
На улице уже было совсем темно. Ветер усилился — в лицо летела мелкая снежная крупа. Под ногами снова похрустывал лёд.
Он шёл домой, пригибаясь от ветра. Хлопья снега становились острее — не падали, а летели в лицо, как крошечные иглы. В карманах пальцы окоченели, он машинально двигал ими, будто перебирал что-то невидимое.
Улица была пуста. Только редкие фонари — тусклые, с дрожащим светом — освещали неровные сугробы и серые фасады. За окнами ни души. В этом городе редко кто смотрел наружу. Как будто все давно выбрали: лучше не знать.
Когда он свернул к дому, то снова прошёл мимо того самого места —
старой автобусной остановки. И под ней — таксофон,
который не работал уже лет двадцать.
Он бросил взгляд на него машинально.
Висит себе — облезлый, ржавый, с выбитой пластиковой крышкой, облепленный слоями времени. Кабеля сверху, как вены, уходили в столб.
В детстве, помнил, они с пацанами бросали в него камни.
Однажды кто-то сказал, что ночью он звонит сам себе. Тогда посмеялись. А потом — больше не подходили.
Он уже собирался пройти мимо, как вдруг — резкий, сухой звук
разорвал тишину.