Рука с трубкой задрожала.
Он хотел что-то сказать. Хоть слово.
Но не смог.
Губы были сухими, как пыль.
Он медленно опустил трубку.
Тот самый щелчок — почти ласковый. Как последнее "прощай".
Сделал шаг назад от таксофона.
И тут —
внутри него что-то щёлкнуло.
Мозг будто перевернулся на другой бок.
Картинка.
Тоннель под железнодорожной насыпью.
Заброшенный.
И в его конце — автомобиль.
Старый, чужой. С приоткрытым багажником.
Свет фонаря отражается от влажного асфальта.
И голос, не голос даже — обрывок мысли:
"Ты всё ещё смотришь не туда."
Он дернулся, словно от удара током.
Побежал.
Сквозь снег, в темноте, по петляющим улицам,
по памяти, по интуиции, по зову чего-то чужого —
или, наоборот, слишком своего.
Он знал это место.
Знал, что оно есть.
Старый проезд, закрытый десятки лет назад,
но иногда туда ставили машины, те, кому некуда деваться.
Он бежал.
И дыхание вырывалось паром.
И сердце стучало в висках.
И всё тело знало — он опоздал.
Когда он добежал —
всё было уже тихо.
Машина стояла, как в том видении.
Боком.
Припорошенная снегом.
С задом, обращённым к бетонной стене.
Багажник был приоткрыт.
Он шагнул ближе.
Рука дрожала, когда он потянул за крышку.
И тогда — вспышка фонаря сзади.
Он обернулся —
кто-то стоял на насыпи, выше, в капюшоне, силуэт едва различим.
Но он уже видел.
Он уже знал.
Внутри багажника —
ещё одна женщина.
Сломанная, безжизненная.
И снова — тот же метод.
Тот же почерк.
Та же холодная точность.
Четвёртая.
И имя её он ещё даже не знал.
Но он знал —
этот звонок привёл его сюда.
Он стоял, не двигаясь.
Холод в груди, будто вместо сердца — мокрый снег.
Смотрел в лицо мёртвой женщины.
Оно было бледным, застывшим. Глаза полураскрыты, рот едва приоткрыт — как будто она хотела что-то сказать в последний момент.
Снег медленно падал на её волосы. На пальцы. На веко.
И в этот момент —
он понял, что не помнит, как сюда попал.
Он моргнул.
Попытался вспомнить: шаги, бег, маршрут…
Ничего.
Ты бежал сюда. Разве нет?
Но бежал ли он?
Пальцы затекли, и только тогда он почувствовал тяжесть на рукаве.
Он опустил взгляд.
Кровь.
Не свежая.
Запёкшаяся, чёрная в темноте.
На рукаве. На ладони. Даже немного на поясе куртки.
Он отшатнулся от багажника.
Уронил фонарик.
Поднял его судорожно — рука дрожала.
Он тронул карман — пусто.
Никакого ножа. Никаких следов борьбы.
Но кровь была.
Его? Чужая?
Он обернулся.
Силуэт на насыпи исчез.
Был ли он?
Он мог себе это вообразить.
Уже не впервые.
Он не знал, сколько прошло — минута, десять, час.
Он не чувствовал ног.
Не чувствовал лица.
Он стоял, как камень. И только в голове бился рой мыслей: звонок, тело, кровь, и — тишина.
Он медленно повернулся и ушёл, не оглядываясь.
Не позвал полицию.
Не позвал никого.
Шёл по снегу, пока дорога не растворилась.
Спрятал окровавленную перчатку в карман. Куртку застегнул до подбородка.
На ходу — обтер рукав о снежную ограду, старательно, до синяков на пальцах.
Дом уже светился тусклым огнём из окна кухни.
Он остановился, задержал дыхание.
Постоял, пока стук сердца не стал тише.
Он толкнул дверь.
Она, как всегда, открылась с характерным скрипом, отозвавшимся в висках.
Дом был тёмен.
Мёртв и холоден.
Теперь — и внутри, и снаружи.
Он вошёл, стянул куртку.
Пятно на рукаве — всё ещё тёмное, плотное.
Ткань слиплась от крови.
Он почти не чувствовал страха — только глухой, тяжёлый стыд,
как будто его уже кто-то видел.
Будто всё это не тайна, а уже давно приговор, просто отложенный.
Он пошёл в ванную.
Не включая свет.
Закрыл дверь.
Повернул кран.
Снял куртку.
Положил в пакет — как когда-то видел в фильмах.
Хлопнул дверцу шкафа под раковиной — туда. Пока что туда.
Потом сорвал свитер.
Под ним — тоже.
Тонкие брызги на манжете футболки. На боку.
Всё — в стирку.
В таз, вода, порошок — всё молча, механически, как будто не с ним.
Он мыл руки долго.
С мылом, щёткой, горячей водой, до покрасневшей кожи.
Потом ещё.
И ещё.
Но не мог избавиться от ощущения,
что кровь всё ещё под ногтями.
На запястьях.
На лице.
Он посмотрел в зеркало.
— Кто ты?
Голос сорвался. Едва слышно.
Отражение ничего не ответило. Только смотрело.
Слишком пристально.
Слишком чужим взглядом.