Джош покачал головой.
— Пусть уже… сами. Я не хочу снова.
Он потер лицо рукой.
Пальцы дрожали.
И тогда Тристан увидел это.
— Джош.
Тот не ответил.
Просто сделал вид, что пьёт воду.
— У тебя руки… Что это?
— Ничего.
— Джош…
— Сказал же — ничего.
Тристан отступил.
Медленно.
Понял — сейчас не время.
Джош закрыл глаза.
Кровь на рукавах, голос в трубке, тело в багажнике, и мать, которая ушла, как будто просто выключили свет…
Он дышал глубоко.
Желая, чтобы в ноздри проник запах чего-то живого.
Чего-то настоящего.
— Ты молчишь, — тихо сказал Тристан. — Но молчание тоже говорит.
Джош медленно открыл глаза.
— Я просто устал.
— Я знаю.
— Нет. Не так. Я…
(он хотел сказать — Я боюсь, что это я. Или: я не знаю, кто я.)
Но не сказал.
Только сжал стакан.
Снизу послышался глухой стук.
Тело забрали.
И вместе с ним — остатки того, что держало Джоша в этой реальности.
Они стояли на крыльце, плечом к плечу, молча.
Снег шёл мягко, беззвучно. Белый, как покрывало, что лежало на теле матери.
Дом за их спинами был серым силуэтом, будто уже потерял свою суть — стал просто местом, где кто-то ушёл.
Снизу доносился скрип катков по снегу.
Катафалк стоял на обочине, чёрный и чужой.
Двое сотрудников бюро — в простых, серых пальто — осторожно выносили носилки.
Ни слов, ни рыданий.
Всё — сдержано.
Как будто смерть стала административной процедурой.
Джош смотрел, как ноги в серых ботинках исчезают в глубине кузова.
Как двери катафалка мягко закрываются.
Как один из мужчин поворачивается к ним:
— Мы всё оформим. Документы будут готовы к вечеру.
Если понадобится — сообщим.
Джош кивнул. Ни звука.
— Приносим соболезнования, — добавил тот, и даже сказал это искренне.
Они ушли. Машина тронулась, укатала свежий снег шинами и растворилась в белом утре.
Тристан стоял рядом.
Ни одного лишнего движения.
Он только опустил голову — не от горя, а от того, что не знал, как облегчить чужое молчание.
Джош медленно вдохнул.
— Она умерла спокойно, — сказал он, будто сам себе.
— Я знаю.
— Это было правильно. Что я был рядом. Хоть в последний раз.
— Ты был.
Они постояли ещё немного, пока воздух не стал резким, как стекло, и пальцы не начали мёрзнуть.
— Пойдём в дом, — тихо сказал Тристан.
— Пойдём.
Они вошли в дом, и за ними мягко захлопнулась дверь.
Внутри пахло тёплым деревом, но теперь — пустотой.
Кухня казалась меньше. Комната — глухой.
Воздух стал плотнее, как будто в доме осталось что-то,
что раньше держалось на дыхании матери.
Тристан молча снял куртку, повесил на гвоздь у двери.
Джош прошёл мимо, сел за стол.
Поставил локти на столешницу, сжал пальцы в замок.
Не смотрел на Тристана.
Тот подошёл, налил воды, поставил стакан перед ним.
Постоял.
— Джош. — Тихо.
Тот чуть вздрогнул, но не ответил.
— Где ты был… прошлой ночью?
Вопрос прозвучал не обвиняюще, а устало. Слишком по-человечески.
Джош всё так же смотрел перед собой.
— На улице.
— Где?
Пауза.
— Я не помню.
Тристан не ответил сразу. Сел напротив. Его руки были сцеплены, как у солдата, в ожидании приказа.
— Джош. Я видел. На рукавах была кровь.
Глаза Джоша дёрнулись. Но он не поднял их.
— Я… не знаю, откуда.
— Ты не убивал, — сказал Тристан.
— Откуда ты знаешь? — резко, горько.
— Я служил с тобой. Я знаю, как ты лжёшь. А ты сейчас не врёшь.
Но ты что-то утаиваешь.
Джош сжал губы. Медленно выдохнул.
— Я…
(глубокий вдох, глаза всё ещё в стол)
— Я услышал звонок.
— Опять?
Кивок.
— Я пошёл… и оказалось, что знал, куда идти.
Машина. Багажник.
Женщина. Мёртвая.
Тристан сжал кулаки.
— И ты не вызвал полицию?
— Нет. Я… был в крови. Я не знаю, чья она. Я не знал, как там оказался.
И я… испугался.
Молчание.
Тристан встал. Прошёлся по кухне.
— Ты понимаешь, что это опасно? Это не просто голос в голове. Это — что-то, что тебя ведёт.
— Я понимаю.
— Значит, мы идём до конца. До того, как кто-то ещё окажется в этом багажнике.
Джош посмотрел на него впервые за весь разговор. Взгляд потускневший, но — решительный.
— Тогда начнём с имени. Я думаю, я знаю, кто следующая.
Тристан остановился у окна, отодвинул занавеску двумя пальцами.
На улице было тихо. Только снежная пелена, в которой растворялись дома.
Он стоял, как в оцепенении, потом тихо сказал:
— У нас нет времени.
Нам нужен список. Все, кто тогда был замешан.
Ты говорил — школа, учителя, дети…