— Я не уверен вообще ни в чём.
Они пересекли крыльцо.
Джош потянул дверь. Она заскрипела, словно в театре.
Внутри пахло плесенью, мышами… и чем-то сладким. Неживым.
Тристан посветил фонариком в коридор.
Стены облезли, пол местами провалился.
На одной стене — выцветшее фото: ребёнок с игрушкой. Слишком размыто, чтобы разглядеть лицо.
— Здесь кто-то был. Недавно, — сказал Тристан. Он указал на отпечатки в пыли. Следы ног, идущие вглубь.
— Он здесь, — прошептал Джош.
— Или она.
И вдруг…
Из глубины дома послышалось что-то похожее на звон.
Не громкий. Прерывистый.
Как будто телефон, давно забытый в пыльной комнате, пытался дозвониться сквозь годы.
Они переглянулись.
— Назад уже нельзя, — сказал Тристан.
— Никогда и не было, — ответил Джош и шагнул в темноту.
Они шли по узкому коридору, где каждая доска стонала под ногами, как будто дом помнил каждый шаг.
Плесень покрывала стены, обои свисали лохмотьями.
Но чем дальше они заходили, тем менее дом казался заброшенным.
Как будто кто-то… жил здесь.
Не ухаживал, не ремонтировал — просто присутствовал.
Джош остановился у одной из дверей.
Сердце стучало в горле, как отбойный молоток.
— Я знаю этот запах, — выдохнул он.
— Здесь пахнет моим детством.
Он толкнул дверь.
Старая ручка жалобно щёлкнула, и полотно отворилось внутрь.
Комната…
Она была пугающе узнаваемой.
То же расположение мебели. Та же трещина на потолке, что он боялся в детстве — казалось, из неё кто-то смотрит.
Даже цвет стен — облезший, но знакомый.
— Это… — Джош осел на месте.
— Это была моя квартира. Моя и мамы.
— Мы жили здесь, когда мне было восемь.
Он провёл ладонью по стене, нащупал под пальцами царапины — там, где когда-то рисовал втихаря от матери.
И они были.
Они всё ещё были здесь.
— Как? — выдохнул он.
— Почему квартира Фальдов — это мой старый дом?
Тристан подошёл к столу.
На нём — пыльный фотоальбом.
Он открыл его.
Первое фото — женщина. Мать Джоша.
Второе — сам Джош, маленький, лет шести.
А третье…
Третье — девочка, в старом платье с воротником, с тёмными глазами, как бездна.
Она стояла рядом с ним.
Но он не помнил этого снимка.
Не помнил, чтобы такая девочка жила с ним.
— Это Лора, — сказал Тристан.
— Или кто-то, кто был рядом.
— Почему я не помню? — Джош вдруг зашатался, прислонился к стене.
— Кто-то вычеркнул её. Или ты сам.
В глубине квартиры скрипнула дверь.
Джош и Тристан вскинули головы.
Они двинулись дальше.
Прошли по коридору — туда, где раньше была кладовка.
Теперь это была другая дверь.
Старая, с ржавым номером на табличке.
13.
Тристан открыл её.
Комната была совсем тёмной.
Но в воздухе висело что-то живое.
Тепло. Запах. Движение.
На стенах — обрывки детских рисунков, выцветшие, будто пережившие огонь.
Джош подошёл ближе.
На одном — девочка стоит перед домом. Дом горит.
На другом — девочка с телефонной трубкой. Из трубки — кровь.
Он схватился за висок.
Вспышка. Память.
Он видел, как она рисовала это.
У себя на коленях. Под одеялом. Шёпотом говорила:
— Это то, что будет, если они не перестанут.
Они не перестали.
И тогда Лора просто исчезла.
Но не из мира.
А в него.
Комната была наполовину завалена старыми коробками и пыльными стопками кассет в пластиковых чехлах.
Старый магнитофон стоял на низкой тумбе, весь в царапинах, кнопка «Play» была залеплена изолентой.
На стене — старая доска, вся исписанная.
Джош подошёл ближе.
Свет фонарика выхватывал надписи — строчки с пометками: даты, инициалы…
Адреса.
Время звонка.
Тембр голоса.
А рядом — чужая, но до боли знакомая подпись.
Он замер.
— Это…
Он провёл пальцем по бумаге.
— Это мой почерк.
— Что? — Тристан повернулся, нахмурился.
— Это я так всегда делал стрелки, когда записывал с рации… ещё со службы. Это моя манера писать цифры. Это я.
Он открыл ближайшую коробку.
Внутри — десятки кассет, каждая подписана: T-21, L-3, 21:10 — шёпот, 03:12 — плач...
— Послушаем одну, — предложил Тристан и вставил кассету в магнитофон.
Сначала — тишина.
Потом — лёгкий треск.
И голос.
Мужской, напряжённый.
Говорил спокойно, но срывался на выдохах, будто боялся, что его подслушивают: