И понял — что вся боль, что двигала этой фигурой, — жила в нём самом.
Фигура остановилась на последних ступенях. Полутень скрывала лицо, но очертания были неразмытыми, слишком настоящими, чтобы быть плодом воображения.
Ни дрожания воздуха, ни шороха сна. Только шаг, дыхание и холод.
Джош сжал кулаки. Он чувствовал, как под кожей ползёт паника — тёплая, липкая, будто внутри него кто-то шептал:
"Это сон. Это не она. Это ты опять..."
Но фигура сделала ещё шаг.
Лицо вынырнуло из темноты.
Не девочка. Женщина.
Лет тридцать с лишним. Волосы в беспорядке, но в их беспорядке — намеренность.
Под глазами тени. Шрам у скулы.
И — глаза.
Эти глаза.
Лора.
Живая. Настоящая.
С каждой чертой, с каждым морщинчатым отблеском памяти, что вдруг перестаёт быть призраком.
Она — здесь.
— Лора… — выдохнул Джош.
Имя слетело с губ, как выстрел.
Тристан замер.
Эйрик отвернулся — медленно, будто не хотел смотреть в глаза тому, что породил двадцать лет молчания.
— Привет, Джош, — сказала она.
Голос был чуть хриплым, будто проржавевшим от всех лет, что она жила без имени.
Он не знал, что сказать.
Не знал, что чувствовать.
Его детская подруга.
Девочка, которую он помнил заплаканной и хрупкой.
Теперь стояла перед ним — с прямой спиной, с ледяным взглядом, в котором не было прощения.
Но и не было безумия.
Она была не сумасшедшей.
Она была выжившей.
— Ты ведь знал, что я не умерла, — сказала она, глядя на Эйрика. — Ты знал, что они все солгали. Что ты тоже.
Тот не ответил.
— А ты, Джош… — Лора перевела взгляд. — Ты слышал меня. Все эти ночи.
И всё равно сомневался, что я настоящая.
Он сделал шаг.
— Я не знал, во что верить…
— А теперь знаешь? — её голос стал тише, но острее.
Он кивнул.
— Знаю.
Она смотрела на него долго.
И в этом взгляде было желания убивать.
— Тогда помоги мне.
— Помоги мне закончить это.
Лора медленно прошла вперёд. Её шаги были уверенными, словно она много раз представляла себе этот момент.
Она не смотрела по сторонам. Только на Эйрика.
Словно в комнате не было никого, кроме него.
— Остался один, — тихо сказала она.
Голос — ровный, выжженный.
Без истерики, без боли. В нём не осталось ни детства, ни сестринской привязанности.
— Один, кто знал. Кто молчал. Кто... позволил.
Эйрик всё ещё сидел в кресле.
Он не поднялся. Не заговорил. Только чуть сжал губы.
Лора подошла ближе.
Встала прямо перед ним.
— Ты оставил меня.
— Ты не спас меня, Эйрик.
И вдруг, всё то, что было заморожено годами, дрогнуло в ней —
на лице промелькнула настоящая боль, хрупкая, страшная в своей уязвимости.
— Я не умерла. Я жила в страхе. В грязи. В том доме, куда ты меня отправил, думая, что это выход.
Эйрик наконец поднял взгляд.
— Я... Я не знал, что они придут за тобой туда.
— Я думал, что ты спрячешься.
— Я была ребёнком, — прошипела она. — А ты — взрослым.
Ты знал, на что они способны.
Он отвёл взгляд.
Джош стоял в стороне, и ему стало почти стыдно за него обоих — за мужчину, что когда-то называл себя братом, и за себя самого, не помнившего, не пытавшегося понять.
Тристан шагнул вперёд, чуть настороженно.
— Что ты хочешь сделать, Лора?
Лора повернулась к Тристану, её лицо было без тени колебаний.
Голос — твёрдый, холодный, будто застывший в камне:
— Я хочу убить и его.
Тишина, как удар.
Никакой драматичной паузы, никаких эмоций — только неизбежность в её словах.
Так говорят не в порыве ярости.
Так говорят люди, уже принявшие решение.
Тристан слегка напряг плечи, готовясь к любому повороту.
— Он твой брат.
— Он предал меня раньше всех, — спокойно ответила она. — Он смотрел, как меня ломают. Слушал, как я умоляла. И ничего не сделал.
— Он позволил мне исчезнуть, как ненужной игрушке.
— И потом… жил.
Жил, будто я никогда не существовала.
Эйрик тяжело выдохнул.
— Я был ребёнком.
— Ты был старше меня на шесть лет, — перебила Лора. — Ты знал.
И молчал.
— И теперь… я не собираюсь просить у тебя слов. Мне нужно только твоё последнее дыхание.
Джош шагнул вперёд.
— Лора, стой… это уже не месть. Это — казнь.
— Да, — кивнула она. — Именно.
— Месть была для других.
Эти трое… они были её частью.
— А он — её сердце.