Он кивнул. Не ответил.
Он знал: всё, что он скажет — запишут.
А если скажет правду, — вернут к уколам и мягким стенам.
Так он молчал.
Однажды к нему пришёл доктор — новый, молодой. Смотрел внимательно.
— Вы знаете, — сказал он, перелистывая дело, — таксофон, о котором вы говорили...
Он исчез давно. Сняли его ещё год назад.
Он поднял глаза.
— Его там не было, Джош. Ни зимой. Ни весной.
— Вы могли видеть его раньше, в детстве.
— Но теперь — только столб.
— Пустой.
Джош улыбнулся впервые за долгие недели.
Чуть. Уголком губ.
— Да, — сказал он. — Я знаю.
— Но он всё равно звонил мне.
Доктор что-то отметил в блокноте.
А Джош снова посмотрел в окно.
На дворе качался провод — тонкий, оборванный, как голос в трубке.
Ветер дышал.
И он всё ждал —
что снова услышит звонок.
В палате царила тишина, прерываемая лишь глухим тиканием настенных часов и редкими шагами медсестры в коридоре.
Джош сидел на полу, скрестив ноги.
Перед ним — аккуратная, почти детская конструкция:
столб из деревянных спичек,
коробочка от таблеток — как корпус,
тонкие провода от наушников — в роли кабеля.
Он построил таксофон.
Снова.
Каждое утро он начинал сначала.
Потому что ночью — разламывал.
Или потому что он сам исчезал.
Он не помнил.
— Сегодня, — шептал он себе. — Сегодня точно.
Он прилаживал кусочек фольги внутрь коробки — будто мембрану.
Потом вырезал из бинта маленькую трубку и подвесил её на леске.
Почти как настоящая.
Он смотрел на это, не моргая.
Ждал.
Слушал.
Тишина.
— Ты позвонишь? — спросил он у пустоты.
— Я всё понял. Я теперь готов.
Из-за двери — звук шагов. Кто-то остановился, потом ушёл.
А он всё ждал.
Медленно положил руку на самодельную трубку.
Поднёс к уху. Закрыл глаза.
Иногда он слышал —
не звон,
а дыхание.
Тихое, затяжное, как перед словами.
Иногда — голос.
Шепот. Как будто изнутри самого аппарата.
Как будто изнутри него самого.
— Ты ведь сам сделал меня, — говорил голос.
— Теперь мы навсегда.
— Ты и я.
— Слушай.
И он слушал.
Сидел в палате, среди белых стен,
обняв руками
маленький, кривой,
самодельный
таксофон.
Тристан стоял у стеклянной перегородки, глядя, как Джош сидит на полу.
Тот был худой, сутулый, с серой кожей и пустым взглядом.
На коленях у него — детская поделка. Как игрушка. Как ритуал. Как…
Как то, что раньше было их миром, а теперь — его тюрьмой.
Тристан не вошёл сразу.
Он стоял и смотрел.
Как Джош поднимает фольговую трубку.
Как шепчет что-то — сам себе.
И как потом, замирая, слушает.
“Ты же всегда боялся тишины,” — подумал Тристан.
“А теперь ты в ней живёшь.”
Он нажал на кнопку.
Дверь с щелчком открылась.
Джош даже не повернул головы.
Он сидел неподвижно, словно не услышал. Или не захотел услышать.
Тристан подошёл ближе, аккуратно опустился на корточки.
— Джош, — сказал он.
Мягко. Почти шёпотом.
— Это я. Тристан.
Джош моргнул.
Медленно, как будто его вытащили из глубокой воды.
Посмотрел. Сквозь него.
Словно через мутное стекло.
— Ты звонил? — спросил он.
Голос был ровный. Спокойный. Жутко спокойный.
— Я знал, что ты придёшь. Она сказала.
— Ты слышал её, Тристан?
Тристан сглотнул.
Он не знал, что больнее — видеть его в таком состоянии
или понимать, что назад дороги нет.
— Я не звонил, — сказал он.
— Это был не я. Это никто.
Джош чуть кивнул, как будто услышал нечто другое.
Он поправил провод, приклеил заново трубку.
— Тогда ты не тот.
— Она сказала: не верь им. Они придут, чтобы забрать. Чтобы стереть.
Тристан протянул руку.
Остановился.
— Это всё, что у тебя осталось, да? — шепнул он.
— Маленький таксофон из спичек.
— И голос, который не замолкает.
Он сидел с ним долго. Молча.
И в какой-то момент понял:
он больше не нужен Джошу.
Не как друг. Не как спасение.
Не как человек.
Потому что теперь Джош слушал только её.
И она не отпускала.
Тристан поднялся с пола медленно, как будто под ним лежал не линолеум, а вечная мерзлота.
Колени ныли, спина ломила — от тяжести, которую он нес с собой уже много лет.
Он посмотрел на Джоша ещё раз.
Тот продолжал возиться с проводами, прилаживал их к фольге, как будто от точности крепления зависела жизнь.
Он что-то шептал. Иногда усмехался.
Иногда — замирал и слушал, склонив голову к трубке.
Как будто говорил с Богом. Или с бездной.
Тристан не сказал ни слова на прощание.
Никаких дежурных «береги себя», «я ещё приду», «держись».
Все эти слова умерли раньше.
Они не имели веса здесь, в этой стерильной пустоте.
В тишине, где обитает голос.